Биография  |  Фотоальбом  |  Проекты  |  Награды  |  Интервью  |  Видео  |  Ваши отзывы  |  Контакты
Andrew V. Kudin
 RU  |  UA  |  EN  |  IT  |  FR  |  DE  |  ES 
15 . 12 . 2017   
поиск
НАЗАДНАЗАД
ЧЕРНАЯ МАСТЬ

Андрей В. Кудин

 

 

 

ЧЕРНАЯ МАСТЬ

 

 

Черная масть, подобно крысам, неистребима.

 

 

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

ГЛАВА I

 

Поздний вечер. Легкий шум листвы за раскрытым окном. Бледный свет в узкой прихожей и резкий голос жены: «Не уходи» в проеме распахнутых кухонных дверей. Пальцы судорожно завязывают кроссовки.

— Так нужно.

У подъезда застыла «семерка» с затемненными стеклами.

Без номеров.

— В такое время?

Вопрос без ответа. Привычным движением ключи отправляются в боковой карман брюк.

— У тебя семья, дети... Ханя — подонок. Почему именно ты должен с ним ехать?

— Ханя — не подонок. Он друг.

Тихий щелчок замка на входной двери. Изящные женские пальчики раздраженно крутят диск телефона. Серая тень ныряет в машину с затемненными стеклами. Зажигаются фары. Недовольное ворчанье мотора вливается в шум вечернего Киева.

                                                                                                                                                    

* * *

 

Другой свет и другая прихожая. Тот же вечер и та же тревога в упрямых чертах лица.

— Я недолго — ты знаешь...

— Я знаю.

Тихий, все понимающий голос. Бездонные голубые глаза, от которых немыслимо оторваться.

— Привет Хане.

Благодарный взгляд. Кивок головы, но глаза уже отведены в сторону.

Снова тихий щелчок двери за спиной. Сколько раз слышал ты его в жизни? Он — та невидимая грань, за которой остаются твои радость и боль, и никогда — равнодушие. Этот тихий щелчок замка на двери.

 

 

* * *

 

Четырехэтажное здание. На окнах решетки, а в окнах свет — во всех до единого. Суетятся офицеры. Бойцы отряда милиции особого назначения не знают, что их ждет впереди, зачем они одевают бронежилеты. Того, кто отдал приказ, нет среди них. Его присутствие угадывается в каждом шаге, в каждом ударе сапог, бегущих по длинному коридору.

Легкие капли дождя упали на черные волосы. Тихая улица — таких в Киеве вы найдете немало. Случайный прохожий ускоряет шаги, пугливо озираясь на длинный ряд автомашин, вокруг которых тес­нятся тени. «Семерка» с затемненными стеклами проносится мимо по извилистой мостовой. Чуть позже появляется из противоположного конца улицы. Гаснут фары. Хлопают дверцы. Улица оживает.

 

* * *

 

— Боже мой, как поздно! Я обещала быть дома до десяти...

Быстрый взгляд карих глаз из-под длинных ресниц. Крутится диск телефона.

— А дома, как назло, занято...

— Можешь не торопиться. На улице без труда поймаешь такси, — это голос подруги сквозь облако табачного дыма. — Досмотришь фильм и пойдешь.

Их в комнате двое. На тумбочке под телевизором — родительский видеомагнитофон и несколько видеокассет с зарубежными фильмами. В наши дни о видеомагнитофонах мало кто помнит, а тогда, в конце восьмидесятых, это была большая редкость. Мало кто мог себе позволить дома такую аппаратуру. Разве что очень обеспеченные люди.

На экране телевизора – титры. За окном – глубокая ночь.

 

* * *

 

Два ряда автомашин. Между ними — в самом сердце улицы — группа людей остановилась под уличным фонарем, одиноко горящим в ветвях деревьев.

— Что надо?

Капли дождя сброшены с черных волос.

— Ты нырнул не туда, куда следует, Ханя. Твои люди торгуют на моей земле. Если торгуют — пусть платят.

— Кто дал тебе право решать, где я могу, а где нет? Этот город не твой. Убирайся на Кавказ и там дели землю на свою и чужую!

Свет фар. Стоящие на мостовой переходят на тротуар, где раскинули ветви каштаны. Десятки теней, сливаясь в бесформенные пятна, растекаются по стенам домов.

— О чем с ним говорить? Не такие ползали на коленях!

Ханя спокойно перевел взгляд на плотно сбитого борца из охраны Ахмеда. Пожеванные уши, короткий нос, пустые прозрачные глаза. Жалкое подобие человеческой глины.

— Ты хочешь войны? — Голос Ахмеда пропитан металлом. — Ханя, я не меняю решений. Ты еще слишком молод, чтобы путаться у меня под ногами.

 

* * *

Резкий телефонный звонок: «Лали? Привет. Что делаешь? А-а... Твой не звонил? Я так устала от их ночных разъездов! Скоро должны быть? Да кто его знает... Все время одна. Так я зайду?»

Мелодичный звонок плавно вплетается в тишину прихожей. Стройная брюнетка в коротком халате сбрасывает дверную цепочку. Открывает дверь.

— Здравствуй, Лали.

За спиной лучшей подруги двое незнакомых мужчин.

 

 

 

 

* * *

 

Что опаснее — исполинский проспект с сатанинским ревом толпы или неприметные улицы? Тихие улицы расслабляют тишиной. Спокойная речь охлаждает горячую кровь.

— Зачем перебивать друг другу работу? — Вкрадчивый, кошачий голос Высокой Тени справа от Хани.

— Жизнь блатная нелегкая. Мы все это знаем. Если брать по большому счету, то нас всех не так уж и много, а город большой. В нем для каждого место найдется.

Ему и Ахмеду примерно одинаково лет: обоим под сорок. Оба крепко сбиты. Внешне спокойны. Только вот стоят не рядом, а напротив друг друга.

— Пошевелим мозгами, найдем компромисс. Вот увидишь, конфликт исчерпает себя. Кстати, ты что-то говорил о войне. Можешь не сомневаться: победителей в ней не будет. Все проиграют — кто меньше, кто больше... Так что не нужно строить иллюзий.

 

* * *

 

Черные волосы рассыпались по белоснежной постели. В глазах безмятежность. Или испуг? Два мужских голоса над ее головой.

Первый — грубый и жесткий:

— Она совсем как ребенок.

Второй — мягкий и усталый:

— Она была конченой тварью.

 

* * *

 

Фильм закончился. Видеомагнитофон удивленно мигает, показывая день недели и время. Дома по-прежнему занято.

— Боже, как мне влетит!

Две девушки спускаются по лестнице вниз. Через минуту-другую они, выйдя на улицу, будут ловить такси.

 

* * *

 

— Ханя, надеюсь, нам не придется встретиться вновь?

— Кто знает. Одно могу обещать: все будет как нельзя лучше.

Зажигаются фары. В их перекрестных лучах суетятся тени, рассаживаясь по машинам.

— Раздавлю скотину. — Ахмед мягко утонул в спинке кресла.

— Ты видел, как они поджали хвосты? — Услужливо заерзал на заднем сиденье борец.

Бордовая «хонда» выехала на мост Патона.

— Вечером перезвонишь майору, — вскользь бросил Ахмед толстяку за рулем.

— Скажешь «спасибо» за подстраховку. Передашь — я не забыл его просьбу.

 

* * *

За спиной Хани высокая тень. Тихо играет музыка в салоне машины.

— Ты отправишь нас на два метра под землю значительно раньше, чем того требует дело.

Белобрысый тип — болезненно тощий, с длинными худыми руками, идя на обгон, ненавязчиво выскочил на встречную полосу, чудом увильнув в сторону из-под колес грузовика.

— Имел я в виду такие старания. Сбавь газ, Рахит. Сегодня я на кладбище не тороплюсь.

Стрелка спидометра поползла влево. Высокая тень облегченно вздохнула.

— Как вечер? Ты доволен?

Ханя равнодушно смотрел в окно.

— Не знаю. Еще не знаю...

 

* * *

 

Короткий телефонный разговор. Довольный толстяк, заглотнув стопку армянского коньяка, отправляется спать.

Грузный мужчина за кухонным столом. Ему нет и пятидесяти. Выглядит значительно старше. В прихожей небрежно сброшена милицейская форма. Погоны майора. Сигаретный дымок. Движения по-военному уверенны и точны. Подобно сигаретному дыму, животный страх растекается под потолком.

Четырехэтажное здание. На окнах — решетки, за решетками усталые парни сдают оружие, бронежилеты. Сегодня им не пришлось выступить, защищая правопорядок. Они сделают это завтра или (кто знает?) через несколько дней. Законность. Правопорядок. Для большинства из них это и составляет смысл жизни. Марионеткам не дано думать о том, кто дергает за тонкие нити.

 

* * *

 

Обычный жилой дом на левом берегу Днепра. Грязный подъезд. Давно немытая лестничная клетка. В свое время Ахмед сделал немало, чтобы по соседству с его квартирой жили друзья, а не просто случайные люди. Поэтому оснований для беспокойства, по крайней мере в собственном доме, у Ахмеда быть не могло. Впрочем, животный инстинкт подсказывал быть настороже. Подойдя к квартире, он не отправил, как обычно, Манюню, жившего этажом выше, а вместе с ним вошел в квартиру. Заглянул в обе комнаты, затем в спальню. Ночник горел, отбрасывая бледный свет на хрустальную вазу с искусственными цветами. Лали спала лицом к стене.

Ахмед включил свет в ванной, на кухне, в туалете. Борец, потирая короткий нос, нетерпеливо ерзал у порога. Временами излишняя подозрительность хозяина его раздражала.

— Что-то не так?

— Завтра поедем на авторынок. Не проспи.

За Манюней хлопнула дверь. Ахмед остановился у входа в спальню. Расстегнул брюки. Что-то неестественное угадывалось в изгибах тела Лали под простыней. Ахмед подошел вплотную к кровати. И вдруг, содрогнувшись, словно от удара электрического разряда огромной мощности, с хрипом повалился назад. Чьи-то руки суетливо подтянули под него полиэтиленовую скатерть, чтобы не запачкать кровью ковер.

Два голоса над головой Ахмеда.

Первый — грубый, жесткий:

— Завидую твоим нервам. Я бы так не смог...

Второй голос — мягкий, усталый:

— В конце разговора Ханя должен был пообещать Ахмеду, что все пройдет как нельзя лучше.

 

* * *

 

— Ты себе не представляешь, как мне влетит! — карие глаза обиженно хлопают ресницами.

Девушки безрезультатно пытаются поймать такси. Из-за поворота выскакивает «семерка» с затемненными стеклами. Проносится мимо. Тормозит с диким скрипом. Сдав назад, медленно подкатывает к голосующим.

— Куда, красавицы?

На переднем сиденье брюнет с тонкими чертами лица.

— Никуда, — карие глаза устремлены на дорогу.

— Она в незнакомую машину не садится, — громко поясняет подруга, с интересом рассматривая брюнета. Парень за рулем ухмыльнулся, перехватив ее нескромный взгляд.

— А разве мы не знакомы? Нет? Странно. Как-никак живем в одном городе…

Короткая пауза. Оценивающий взгляд скользнул по ногам девушек. Кивок головой в сторону водителя.

— После ухода из большого спорта мой друг сохранил страсть к большим скоростям. Только и всего. Попадать в аварии — не наш стиль, — голос брюнета вежливый и спокойный. — За короткий промежуток времени мы вас доставим в любую точку земного шара. Или вы сегодня всю ночь стоите под открытым небом?

— Ей на Лесной, — бойкая девушка кивнула в сторону кареглазой подружки.

Задняя дверца услужливо распахнулась. «Ехать или не ехать?» — в воздухе застыл немой вопрос Карих Глаз.

— Езжай, — нарочито громко сказала подруга. — Пусть только попробуют тебя оскорбить! По номерам мы их мигом найдем.

Поколебавшись, Карие Глаза села в машину, едва слышно бросив: «Пока». «Семерка» сорвалась с места. Подруга растерянно посмотрела им вслед: «А номеров-то у них нет...».

 

 

* * *

 

Левый берег Днепра. Уличные фонари разбиты. Впрочем, особой необходимости в них нет. Небо чистое. Ночь светлая. Место тихое - подвыпившие компании редко собираются в этих местах.

С высоты шестого этажа опустились веревки. По ним два мешка беззвучно соскользнули вниз, где их заботливо подхватила серая тень. Следом за ними два силуэта — один за другим — пронеслись в воздухе. Еще мгновение, и веревки упали на землю.

 

                * * *

 

Под мостом Метро пост ГАИ. Милиционер остановил машину с затемненными стеклами.

Сквозь открытое окно высунулась длинная худая рука с помятой купюрой.

— Документы?

— Да пошел ты!

«Семерка» сорвалась с места. Милиционер нерешительно повертел в руках деньги. Неторопливо вернулся к патрульной машине.

— Буду я еще со жлобами разговаривать, — уронил Рахит вглубь салона.

Стрелка спидометра поползла вправо.

— Вы со всеми так грубы? — Карие Глаза удобно расположились на заднем сиденье, с любопытством изучая впереди сидящих парней.

— У него было трудное детство, — повернулся к ней брюнет. — С хорошим тоном как-то не сложилось.

— О чем говорить? — Рахит повернул в сторону Лесного массива. — Мусор есть мусор. Не зря их так называют. Ни один уважающий себя человек не наденет эту поганую форму.

— Зря вы так. В милиции, как и везде, работают разные люди.

Длинные — почти до пояса — каштановые волосы, короткая юбка, стройные ноги. Брюнет медленно, едва касаясь, провел ладонью по спинке автомобильного кресла и как бы невзначай обронил:

— Те, кто роется в помойной яме, не могут не впитать ее грязь.

— Мой дом.

Объехав клумбу, «Жигули» остановились у телефонных автоматов.

— Возьмите. — В протянутой руке бережно зажаты деньги.

— Очаровательные пальчики. — Взгляд брюнета скользнул по руке.

— Этим ты не отделаешься, — ухмыльнулся, сплюнув в окно, любитель больших скоростей.                                                                                                                                           

Вместо трех рублей появилось пять. Тонкие губы плотно поджаты.

— Хватит?

— Спрячь свои деньги, — спокойно сказал брюнет. — Лучше оставь телефон.

— Я не даю телефон первому встречному. И вообще, я никогда не знакомлюсь на улице. Возьмите!

Деньги, зажатые между пальцами, повисли в воздухе.

— Тогда давай встретимся, — также спокойно продолжил брюнет, не обращая внимания на деньги в протянутой руке.

— Я занята.

— Весь день?

— До шести.

— Встретимся в семь.

— Где?

— Хочешь — в центре. У входа в метро «Крещатик», к примеру.

— Я могу не прийти.

— Ты всегда так жестока?

— Пока.

Хрупкая фигурка исчезла в тени деревьев. Левая рука Рахита легла на руль.

— Она не придет.

— Придет, — жестко бросил брюнет. — Можешь не сомневаться.

 

* * *

 

Улицы города мягко погружаются в ночь. Тишина и покой окружают дома. Весенняя теплота тихо струится сквозь занавески открытого окна по каштановым волосам. Карие глаза обращены к звездам. «Он добрый и очень милый. Только вот немножечко грубый. Жаль, что я больше его не увижу». Медленно опускаются ресницы, унося мысли на крыльях желаний.

 

* * *

 

— Я не нужен?

— Нет. Встретимся завтра.

Не дожидаясь лифта, брюнет быстрым шагом поднялся на третий этаж. Остановился на лестничной клетке. Мимо прожужжал металлический шкаф на толстых канатах. Ханя не пользовался лифтом. Ногам он доверял больше, чем грубо сколоченному ящику из металла, у которого, к тому же, есть склонность застревать между этажами в самый неподходящий момент.

В комнате устало звонил телефон. Откуда-то издалека, словно из мрака Преисподней, долетел голос — мягкий, усталый:

— Дело сделано, Ханя. Можешь не волноваться.

Над письменным столом — икона. Сильный, властный взгляд черных глаз встретился с кротким взором Христа.

— Прости меня, Господи...


 

 

 

ГЛАВА II

 

Лица улиц чем-то похожи на лица дешевых вокзальных проституток. Вроде бы и разные, а по сути... Годы меняют облик улиц подобно тому, как изменяют облик людей. Может быть, Крещатик, сердце Украины, и превратится когда-нибудь в улицу-сад, какой ее изображают на рекламных проспектах. По крайней мере, в мае 1990 года Крещатик мало походил на тихое, живописное место. То, что за день не успевало перевариться в исполинском желудке четырехмиллионного города, с наступлением сумерек отрыгивалось на его мостовые.

 

* * *

 

Шесть ударов электронного колокола гулким эхом проплыли над центральной частью города. Ханя неторопливо вылез из машины, лениво огляделся по сторонам. В руках — цветы.

 

* * *

 

Двое богато одетых парня из окружения Ахмеда подходили к метро «Крещатик» со стороны центрального гастронома.

— Смотри — Ханя!

Второй, замедлив шаг, перебросил сумку на правое плечо. Внутри обиженно зазвенели бутылки с водкой.

— Действительно. Один, с цветами...

— Может, на похороны?

Второй засмеялся.

— Любопытно, кого он встречает?

Карие Глаза выпорхнула из дверей метрополитена. Стройная фигурка в короткой юбке и плотно облегающей тело блузке изящно и легко шла на высоких каблуках к широкоплечему парню в черной рубашке. Второй тупо уставился на ее ноги. Первый вздохнул:

— Малолетка. Лет семнадцать, не больше…

— М да...

— Я бы от нее тоже не отказался...

— М да...

 

* * *

 

Милая улыбка. Лукавый взгляд.

— Привет. Я не опоздала? Ой, это мне? — Маленький носик окунулся в белые розы. — Вообще-то я не думала, что приду...

Девушка взяла парня под руку, и они медленно зашагали по Крещатику. Две пары глаз смотрят им вслед.

— Смотри.

В лучах вечернего майского солнца длинная тень прочертила основание дома.

— Ты говорил: «Он один».

Сумка с водкой зазвенела по направлению к входу в метро.

 

 

 

* * *

 

— Извините. Разрешите украсть нашего юного друга?

Бар. Узкое, душное помещение. Тихая музыка. Над столиком склонился Высокая Тень.

— Прости, я сейчас...

Карие Глаза смотрит на сорокалетнего мужчину, позвавшего ее парня. Серый свитер грубой вязки. Джинсы. Белые кроссовки. Быстрый взгляд маленьких глаз из-под густых пшеничных бровей.

Ханя вернулся за столик.

— У тебя так много друзей.

— Друзей много никогда не бывает.

Легкий звон соприкасающихся бокалов.

— Хочешь меня споить?

— Бутылкой шампанского?

Смех.

— Ты даже не сказал, как твое имя?

— Неужели? Я ужасно застенчив.

— Ужасно застенчивого человека как-то зовут?

— Олег.

— А я — Виолетта.

— Очень красивое, очень длинное имя. Как тебя звали в детстве?

— Точно так же, как и сейчас. Только без первого слога — Летточка, Летта.

 

* * *

 

Параллельно линии скоростного трамвая ехала черная «Волга». Коротышка нервно ерзал на заднем сиденье.

— Ты уверен, что из-за этой суки у нас не будет хлопот?

Сука — это двадцатилетняя студентка института народного хозяйства, перекрашенная в блондинку. Ее услугами пользовались и те, кто сейчас в черной «Волге», и те, к кому они едут.

 

* * *

 

Летта рассеянно посмотрела на часы.

— Ты торопишься?

— С чего ты взял?

— Твой взгляд...

— Это привычка.

Пальцы девушки робко коснулись руки собеседника.

                                

* * *

 

При виде Высокой Тени лицо хозяина квартиры расплылось, обнажив неровные зубы. За спиной, громко шаркая ногами по полу, сопел Коротышка.

— Пунктуальность — черта деловых людей.

Гость в сером свитере плюхнулся на диван, без видимого интереса пробежав глазами по квартире.

Низкие потолки. Смежные комнаты. На стене — персидский ковер. Булавкой прикреплена «Декларация о правах человека», вырезанная из газеты. Взгляд остановился на хозяине хаты — самоуверенном очкарике лет тридцати.

— Ты не один?

Очкарик ухмыльнулся.

— Совершенно случайно зашли одноклассники.

Из кухни выкатились кубоподобные «слоники». Неповоротливые, но большие. Достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться: одноклассниками в силу разницы в возрасте они ну никак быть не могли. Коротышка засопел еще громче.

— Просто так зашли — пивка попить... Ребята свои. При них можно вести разговор.

— Ты разрешаешь? — Как-то странно спросил человек в свитере. — Тогда показывай.

— Деньги?

— Как же без них?

Из-за спины вынырнула синяя папка.

— Да-да, конечно... — Засуетился очкарик, перемещаясь из комнаты в комнату. «Одноклассники» сонно опустились в кресло напротив дивана.

— Наша общая подруга не посмела бы посоветовать мне ненадежных людей. К слову, вы давно с ней знакомы?

Высокая Тень понимающе развел руками:

— До того, как она перекрасилась в блондинку, ее рожа нравилась мне несколько больше.

Очкарик хихикнул:

— Да? Ну сейчас тоже неплохо... Вот — все одиннадцать штук. К каждому по тридцать патронов.

На полу лежали новенькие револьверы. Высокая тень склонился над ними. «Всего их должно быть двенадцать. Выходит, у одного из троих в кармане заряженный ствол. Скорее всего, у тех двоих. Очкарик чересчур труслив. Он не то что стрелять — пугнуть толком-то никого не сумеет».

— Дерьмо я бы не вез.

— Трудно на таможне?

— Для хороших людей не существует таможни.

— Надо бы выехать в лес или за город: проверить товар.

Улыбки исчезли. В голосе — осколки металла.

— Оружие в прекрасном состоянии. Можно сказать, прямо из магазина. В этом легко убедиться. Или вы покупаете, или мы отдаем товар другим клиентам. Ни в лес, ни за город никто не поедет.

Коротышка перестал сопеть. На лбу выступили капельки пота. Неподвижно застыли зрачки маленьких глаз.

— Нет так нет. В этом действительно не просматривается необходимость. Сколько с нас?

Очкарик униженно понизил голос:

— Как договаривались — одиннадцать по две триста. Итого — двадцать пять тысяч триста рублей.

— Не мешало бы скостить до двадцати пяти — для облегчения счета и укрепления дружбы.

— Разве что ради дружбы...

Из папки вынырнула пачка денег в банковской упаковке.

В креслах заметно расслабились «одноклассники». Вслед за деньгами в руке бог весть откуда появился маленький черный предмет со снятым предохранителем. Указательный палец лег на курок.

— Стой тихо. Девять грамм свинца имеют свойство успокаивать слишком нервных людей.

Смахнув со лба пот, Коротышка сгреб оружие в спортивную сумку. У хозяина квартиры запотели стекла очков. «Одноклассники» удивленно заморгали глазами. Выскочив на лестничную клетку, Коротышка со всех ног бросился по лестнице вниз. «Не дергайся, падло», — по-дружески прохрипел из-за спины, прямо в ухо, Высокая Тень. Быстрым шагом они вышли из подъезда.                                                                                                                           

Негромко заурчал мотор черной «Волги».

Минуло пять минут, десять... Ничто не нарушало мирный покой тихой, неприметной улицы, подобных которой в Киеве — сотни.

 

* * *

 

Человек в сером свитере склонился над столиком в баре.

— Отдыхаем?

Ханя вопросительно поднял глаза.

— Скоро будем идти. Ты останешься?

— Здесь нечего делать.

— Идем? — Вопрос к девушке. Карие глаза утвердительно хлопают ресницами. Ханя поднимается вслед за ней. Незаметно отстает на полшага. Слева - высокая тень.

— Что скажешь?

— Никто не шевельнулся.

— Перезвонишь.

Клочок бумаги с записанным телефоном перекочевал из кармана Хани к человеку в сером свитере.

— За двадцать отдашь товар. Затем найдешь Фиксу. Мои двадцать пять процентов переведешь в зелень из расчета один к пятнадцати.

— Согласится?

— Куда денется.

— Когда встретимся?

— Я найду тебя сам.

Высокая тень растворяется за спиной.

 

* * *

 

— Олег, смотри, кажется, твой друг тебя ждет.

Рахит скучал у машины.

— Нам повезло. Юра подбросит нас на Лесной.

— Почему на Лесной? — Маленькие губки капризно поджаты.

Ханя посмотрел на часы. Половина одиннадцатого вечера.

— От родителей тебе не влетит?

— Родители не вмешиваются в мою жизнь.

Олег улыбнулся. Легкий, незаметный кивок головы. Машина направилась в сторону Оболони.

                                                                                                                                                    

* * *

 

Стоя в прихожей, Виолетта с любопытством рассматривала обстановку квартиры.

— Не представляла, что существуют квартиры с такой удобной планировкой.

Ханя снял с девушки обувь.

— Это бывшая трехкомнатная квартира. Три комнаты мне ни к чему, потому как живу один. Друзья помогли сделать ремонт. Переделали в двухкомнатную. Так просторнее…

— Я не слышала, что такое разрешается делать.

— Мы не спрашивали разрешений.

— Можно войти?

— Конечно. Кофе или вино?

— Кофе.

Виолетта вошла в комнату. На полу — огромный, толстый ковер. Дубовый письменный стол со множеством ящиков. Над столом — икона.

— У тебя столько книг!

Книжные шкафы простираются от пола до потолка. Ханя поставил поднос на письменный стол.

— Книги, как люди — с ними можно разговаривать, спорить, но они лучше людей. — Ханя сел на ковер. — В книгах зачастую отражена лучшая часть человеческого естества, худшая остается в телах.

Девушка осторожно опустилась на колени рядом с парнем.

— Ты не любишь людей?

— Что значит «любить»? Слишком много животных блуждает по улицам городов.

— Животных? Не понимаю...

Ханя задумался:

— Представь — ты идешь по улице, всем вежливо уступаешь дорогу. Однако рано или поздно кто-то грубо толкает тебя плечом в спину. Просто так. Только за то, что ты идешь по той же улице, что и он. Что тогда? Униженно отойти в сторону, уступая дорогу?

— Ты сильный человек. У тебя достаточно великодушия, чтобы простить.

Ханя нежно коснулся пальцами тонких бровей. Медленно раздвинул кончиком языка горячие губы... Виолетта вздрогнула, почувствовав под одеждой прикосновение рук. Волна наслаждения, сродни безумию, охватила ее. Прижимая к груди голову парня, Виолетта опустилась на спину, согнув ноги в коленях. Тихий, сладостный стон. Разбросанная в беспорядке одежда.

За окном — безоблачная, бездонная глубина ночного неба. Внизу — пугающая тишина усталого города.

 


 

 

          ГЛАВА III

 

Взгляд упал на часы. Семь утра. Широкая старинная кровать. В углу огромный массивный шкаф, очевидно, с одеждой. От мысли о встрече с родителями становилось не по себе. Впервые в жизни Виолетта осталась ночевать в чужом доме.

Сев на край кровати, девушка опустила ноги на мягкий, пушистый ковер. В зеркале отразились роскошные каштановые волосы, гибкое стройное тело, тысячи складок смятых простынь. Виолетта на цыпочках вышла в коридор, заглянула в соседнюю комнату. За письменным столом в темно-красной клетчатой рубашке сидел Ханя, что-то быстро записывая на листе бумаги. Через каждые две-три минуты звонил телефон. Несколько коротких фраз. Тишина. Снова звонок:

— Слушаю. Да. Все на месте? Когда? Записывай телефон...

Вновь тишина.

Виолетта тихо подошла сзади, мягко обвила руками сильные плечи.                               

Ханя обернулся всем телом, притянул к себе, с наслаждением целуя ее влажные, горячие губы.

— Олег, родители меня выгонят из дома. Что мне делать тогда?

— Я сниму для тебя квартиру.

— К себе не возьмешь?

— Я буду приезжать к тебе каждый день.

— Все-то ты врешь. Я тебе надоем, и ты меня бросишь.

— Глупая...

В ответ — громкий вздох.

— Мне нужно домой.

— Машина под домом.

— Охотно верю. Ты готов сделать все, лишь бы избавиться от меня поскорее!

Виолетта отправилась в душ.

 

 

* * *

 

Восемь утра. Девушка выпорхнула из подъезда. Следом за ней, засунув руки в карманы черных джинсов, шел Ханя. Бледное весеннее солнце спряталось за облака, бросая тусклые блики на темные окна домов. Виолетта остановилась.

— А этот откуда?

В «Жигулях» с затемненными стеклами дремал Рахит.

— Машина все время ждала тебя у подъезда.

— Я думала, ты пошутил. Юра что, нас всю ночь караулил?

— Привет! — Любитель больших скоростей расплылся в улыбке. — Как вам погодка? Неплохой сегодня будет денек, а?

 

* * *

 

Восемь утра. Крым. Двухместный номер в гостинице «Ялта».

Два голоса в комнате.

Первый — грубый и жесткий:

— Если бы ты знал, как мне плохо!

Второй голос — мягкий и усталый:

— Отчего тебе может быть хорошо? От водки, какой ты нажирался весь вечер, или от сосок, каким ты до утра изливал свою душу? Возьми себя в руки. Иначе будет беда.

 

 

* * *

 

Девять часов тридцать минут. Киев. Немой упрек в усталых глазах отца. Бессонная ночь, высохшие слезы на лице матери. Опустив голову, Виолетта молча прошла к себе в комнату.

 

* * *

 

Десять утра. В кафе появились первые признаки жизни. Судя по легкому запаху, в полуподвале что-то варилось, жарилось и раскладывалось по тарелкам. Напротив кафе, на переднем сиденье черной «Волги» громко засопел и заерзал Коротышка.

— Гоша! Он!

В дальнем конце улицы нарисовался сонный шкаф с поломанными ушами.

— Сколько раз тебя учить: не ори. Он так он.

Высокая тень неторопливо направилась навстречу борцу. При виде сорокалетнего Гоши в сером вязаном свитере стокилограммовый мешок по-звериному втянул через ноздри воздух, завертел головой, остановился. По улице медленно прозвенел трамвай, прохожие промелькнули в витринах магазинов. Обычная улица в обычный день.

Из ближайшей подворотни вырулили два щуплых мальчика в школьной форме. Проходя мимо гиганта, один из них неожиданно остановился и со всей силы опустил стальную трубу на затылок борца. Удар оказался не точным, но сильным. Захрипев, парень схватился руками за голову и резко обернулся назад. Второй школьник осторожно забежал с другой стороны и прицелился тщательнее. Из расплющенного носа струями брызнула кровь.

— Хулиганы! Милиция! — Ни с того ни с сего заорала бабка с пуделем, увидев, как представители учащейся молодежи избивают спортсмена.

— Скорую! — Это уже интеллигент в дешевом костюме черниговского пошива вписался в толпу зевак вокруг распластанного на асфальте борца.

Высокий сорокалетний мужчина в сером свитере присел на корточки рядом с парнем. Маленькие глазки под бровями пшеничного цвета пересеклись с тусклыми от боли глазами борца.

— Вот как бывает — живешь, дышишь кислородом, ходишь то туда, то сюда, и вдруг на людной улице тебя отправляют лечиться за твою же зарплату. В следующий раз наверняка убьют, если высунешь нос дальше собственной кухни.

На удивление быстро приехали люди в белых ха­латах. Толпа зевак все увеличивалась, но среди них уже не было мужчины в сером вязаном свитере.

 

 

* * *

 

Десять часов пятнадцать минут. Кафе. Полуподвал. Недовольное лицо не то официантки, не то шлюхи:

— Мы не работаем!

Перед ней низкорослый крепыш в белой футболке с американским флагом и надписью: «Перестройка».

— Мы не кушать пришли.

— Где Сеня? — спросил, заходя в зал, мужчина в сером вязаном свитере.

— Семен Давыдович! К вам! — истерически пискнула девица, заглянув в подсобку.

Седовласый, солидный еврей с не менее солидным брюхом не заставил себя долго ждать.

— Что вам угодно? — Неприязненный высокомерный тон.

— Научить тебя вежливо разговаривать с посетителями. Накрывай на стол, падло, если не хочешь, чтобы я объяснял очевидные вещи на голодный желудок.

Семен Давыдович, смахнув капельки пота со лба, поспешил к телефонному аппарату. Судорожно набрал хорошо знакомый номер. Раз, другой... Телефон Ахмеда молчал.

 

* * *

 

Два часа дня. Завод «Большевик». Неподалеку метро. На оживленном участке улицы группа молодых людей играла в «наперстки». Нехитрое развлечение: угадаешь, под каким колпачком шарик, деньги твои, не угадаешь — уйдешь с печалью в глазах и без копейки денег. Смысл игры в том, что проигрывают посторонние, а выигрывают только свои — человек семь.

Наперсточники издалека заметили парня в темно-красной клетчатой рубашке. Высокий, как каланча, блондин склонился над вертящим наперстки аварцем.

— Хасан, Ханя идет сюда.

— Пусть идет.

Игра продолжалась. Очередной игрок из числа случайных прохожих отправился домой без золотого обручального кольца. Ханя остановился возле пожилой женщины с хозяйственной сумкой. Трое наперсточников лет двадцати зашли ему за спину, демонстративно скрестив на груди руки. Минута, вторая, третья... Аварец резко остановился. Колпачки замерли. Черный шарик лениво катился по картонной доске.

— Чего уставился, как суслик на наживу? — Жесткий голос знающего себе цену человека. Грубые черты лица.

Две пары черных глаз встретились под любопытными взглядами зевак и прохожих.

— Если я суслик, то кто тогда ты?

Толпа умолкла.

— Я тот, кто сусликов давит, — отчеканил Хасан.

— Вали отсюда. — Голос блондина из-за спины.

Ханя доброжелательно улыбнулся:

— Ты ведь знаешь, я никогда не спорю с теми, кто сильнее меня, — и спокойно вышел из толпы.

— Догнать? — Вопрос в глазах блондина.

Хасан молчал. Шагов за сорок Ханю ждал изящный шатен в белоснежной рубашке.

Владик, звери, специализирующиеся на давке сусликов, нам нужны?

Три или четыре машины подъехали к тротуару.

— Хищники, что ли?

Окурок полетел в ближайшую урну.

— Похоже на то.

— По эту или по ту сторону баррикад?

— По ту.

— Я думаю, нет.

— Как они это поймут?

— Проще простого.

Резкая команда сиплым голосом. Из подъехавших машин выскочили крепкие парни с палками и цепями. Крик. Кто-то, споткнувшись, упал. Толпа зевак рассеялась во мгновение ока. Один из наперсточников пустился наутек. Высокого, как каланча, блондина подхватили за волосы, опустив лицом об колено. Упираясь руками о бровку тротуара, аварец отхаркивал зубы с плотными сгустками крови. Воздух со свистом разрезала цепь, опустившись на сломанные ребра.

Короткая, жесткая драка закончилась так же внезапно, как и началась. Нападавшие, подобрав палки и цепи, спокойно сели в машины. К избитым наперсточникам подъехал милицейский «бобик». Блюстители порядка, завернув за спину руки, потащили незадачливых игроков в ближайшее отделение милиции.

 

* * *

 

На лицах операторов и хозяина видеосалона особой радости написано не было. Привязанные к стульям в дальнем углу видеозала, они громко сопели, облитые с ног до головы бензином, и мрачно наблюдали, как посетитель с разукрашенной татуировкой грудью, выглядывающей из-под полосатой тенниски, скрупулезно поливает из канистры телевизоры, видеоаппаратуру, стены... Его приятель с рисунком из «Плейбоя» на левой руке поигрывал новеньким шестизарядным револьвером, подсказывая напарнику, на что еще следовало, по его мнению, направить свой взгляд.

— Лютики не забудь.

Лютики — это вазоны с фиалками, кактусами и горшок с пальмой. Канистра опустела. Посетители направились к выходу.

—Завтра зайдем, — вместо прощания обронил тот, кто был тенниске.

— Ближе к ужину, — добавил тот, у кого был рисунок из «Плейбоя».

— Если денег не будет — бросим спичку.

 

 

* * *

 

Изящный шатен смахнул пыль с белоснежной рубашки. Машина неслась по проспекту Победы.

— Классно сработано, а?

— Что здесь классного? Не всех накрыли.

Презрительно скривился Ханя. Шатен нахмурился.

— Ханя, что дальше?

— К центральному универмагу, к кинотеатру «Аврора», прокатимся по всем точкам Ахмеда.

 

 

* * *

 

Разбитые лица, крик в толпе, разбросанные по асфальту и раздавленные колпачки — разные части города, разное время, разные люди. Одно и то же повторяется снова и снова. Машины, срываясь с места, уносятся прочь. Несколько парней остаются лежать на асфальте.

Только в одном месте не было драки — возле универсама на проспекте Корнейчука. Лысоватый мужичок лет тридцати пяти бросил наперстки и первым кинулся навстречу Хане.

Владик, постой! Дай Олежке сказать пару слов.

Шатен предусмотрительно преградил путь. В кулаке — кастет.

Ханя вышел из машины.

— Пусти его.

Плешивый потешно засеменил, описав полукруг возле Владика.

— Олежка, я согласен со всем... Вот возьми... — В протянутой руке стопка денег, золотая цепочка, несколько колец. — Вся выручка за сегодня.

Ханя взял деньги. Тут же вернул обратно.

— Всем плешивым везет, как тебе? Неплохой заработок за неполный рабочий день...

Странная блуждающая улыбка. Пристальный взгляд черных глаз. Пауза, тянувшаяся слишком уж долго.

— Ахмеду ты отдавал половину. Мне будешь отдавать треть. Разве такой расклад не выгоден всем? Захочешь что-либо изменить — потеряешь все, начиная со здоровья... Уходим!

Владик спрятал кастет в карман брюк.

— Сообразительный оказался, — бросил через плечо, когда отъехали от универсама.

Плешивый все еще стоял у обочины, провожая их взглядом.

— Чутье отменное, — заметил Ханя.

— Сколько раз он нас видел и только сегодня чинился, как собака к ногам, словно все знал наперед. Видно, не зря свое отсидел.

— Не зря, — согласился шатен.

— На сегодня достаточно.

Увесистая пачка денег легла между сиденьями.

— Поужинаете в «Динамо» — там поспокойнее. Да и мусора все свои.

— Ханя, ты с нами?

— Нет. В «Киеве» встретиться кое с кем надо.

Сзади поигрывал цепью Вова Барановский — боксер-тяжеловес из Донецка.

— Ханя, мне с тобой?

— Отдохнешь сегодня со всеми.

 

* * *

 

Плешивый пересчитал деньги, с досадой сплюнув под ноги.

— Зря ты им отдал. Мы бы...

Плешивый зло поднял глаза на рыжего игрока:

— Заткнись, сыкун. Раньше надо было язык из жопы вытаскивать. Нынче все умными стали, а чуть что — в кусты.

После паузы:

— На сегодня все. Расходимся. Не та масть пошла.

 

 

* * *

 

Вова Барановский был доволен. Воспоминания о событиях дня приятно пощипывали нервы, да и спиртное уже успело как следует всосаться в кровь. Разноцветные огоньки весело переливались над головой. Музыканты со скучающим видом насиловали инструменты, а седеющий вокалист задушевно пел о пробуждении первого светлого чувства. Публика отдыхала после напряженного трудового дня.

— Жарко, — томно простонала блондинка под тяжестью Вовы, сдавившего ее в медленном танце. — Полжизни за глоток свежего воздуха...

Боксер из Донецка послушно поплелся за белокурыми волосами по направлению к выходу. Владик в широко распахнутой белоснежной рубашке, пожалуй, наиболее трезвый из всего коллектива, по достоинству оценил ее безумно короткую юбку.

Спустившись по лестнице вниз, они вышли на площадку перед центральным входом. Прохлада вечера приятно освежила разгоряченные танцем лица.

— Покурим?

Щелчок зажигалки. Дымок сигарет. Тупо уставившись на идеально чистую кожу бедер, отливавшую матовой белизной, парень, незаметно для самого себя, медленно шел вслед за подружкой в укромное темное место за углом здания.

— Почему я тебя не знал раньше?

Боксер крепко притянул девушку к себе. Блондинка ловко вывернулась. С тихим смехом отскочила в сторону.

— Потому что она не спит с такими козлами, как ты. — Из вечерних сумерек вынырнула невысокая широкоплечая фигура. — Рассказывай, как порезвился сегодня.

Вова смотрел сверху вниз на Манюню, не в силах выдавить из себя ни слова. Только чувствовал, как рубашка прилипла к спине от холодного пота. Владик, десяток друзей, знакомые менты, готовые в любой момент закрыть глаза или, наоборот, вмешаться, — все осталось за какой-то гранью, чертой. Была только одна реальность — пустые, прозрачные глаза, с презрением и злобой сверлящие мозг, пожеванные уши, короткий нос. Где-то рядом — он не увидел, но отчетливо почувствовал — в сумерках мелькнули серые тени.

— Что с Ахмедом?

     Боксер-тяжеловес с трудом проглотил слюну.

— Не знаю. Клянусь! Владик сказал, что он никому больше не будет мешать.

— Понятно. До твоего Владика черед тоже дойдет. Где Ханя?

— У «Киева» вышел. С кем-то встречается.

— Не врешь?

— Да я... — и осекся.

— Что ж, пока отдыхай. Еще встретимся. И очень скоро.

Владик сразу почувствовал: Барановский не в норме. Слишком уж с кислой физиономией тот вернулся. Подобное выражение лица шатен как-то видел, лет пять назад, в лагере. Тогда, в канун Нового года, несколько жуликов изнасиловали бывшего директора универмага. После всего тот точно так же — молча, не поднимая глаз — зашел в барак и сел на краешек табурета.

— Куда блондинку дел?

Рука Владика легла на плечо боксера.

— Да ну ее...

— Правильно, мы получше найдем.

«Сказать — не сказать? — вертелась мысль в голове. — Все равно поздно. Они уже в «Киеве». Если свои узнают, что сдал Ханю... Могут и не узнать. Эх, был бы я там внизу не один...»

Налив пол фужера водки, Барановский заглотнул ее по частям, запивая остатками фанты.

 

* * *

 

— Здесь никого нет! Сука!

Манюня равнодушно слушал, облокотившись о капот машины. Рядом курила блондинка.

— Я думаю так: Баран сказал правду. Ханя действительно вышел здесь. Это лисица хитрая.

— Знает, чего боится.

— Знает... Ну ничего, мир тесен.

 

* * *

 

Ханя задумчиво листал блокнот, ужиная за столиком в ресторане гостиницы «Киев». Он был один. Знакомый официант подсадил его к шумной компании неопределенного среднего возраста, отмечавшей чей-то очередной юбилей. В тот момент, когда люди Ахмеда вошли в зал, компания шумно поднялась с мест, дабы с бокалами в руках выслушать пространный тост за долгие лета юбиляра. Ханя был единственным, кто не встал: его это не касалось. Впрочем, никто и не обращал внимания на задумчивого парня в конце стола. Таким образом, между охотниками и добычей образовалась живая стена. Когда компания села, нежеланные гости уже спускались по лестнице к выходу. Ханю спасла случайность. Сегодня ему повезло.

 


 

 

ГЛАВА IV

 

 

Виолетта сидела на кровати, обхватив колени руками. Устремив взгляд в прозрачную дымку бледно-розовых облаков, пронзенных лучами заката, девушка ждала телефонного звонка. «Олег, прошу, не бросай меня вот так — как ненужную игрушку, с которой поиграли, а наутро забыли... Мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Почему ты молчишь? Я дам тебе все, что ты пожелаешь... Олег!» Телефон молчал. «Без тебя тяжело...»

Спокойный, тихий ребенок, каким Летту считали родители, неожиданно вышел из повиновения, на глазах превратившись в пылкую, страстную женщину, готовую пойти на все во имя нескольких часов счастья. Не столько девушка, сколько ее родители не знали как себя вести. Подобно большинству матерей и отцов, они понимали, что такая ситуация рано или поздно произойдет, но когда она возникла, они оказались совершенно беспомощны перед собственным ребенком. Виолетта чья-то любовница? Их Летта в постели с мужчиной? Такая мысль просто не укладывалась в голове!

Напряженная тишина повисла в квартире. Члены семьи практически не разговаривали друг с другом. Старший брат Виолетты — флегматичное создание необъятных размеров — потихоньку посмеивался, наблюдая за шоковым состоянием родителей и апатичным настроением сестры. Он был единственным, кого это все забавляло.

«Он не позвонит и не придет. Меня бросили». Свинцовые клещи тоски сдавили плечи. Привычным движением Виолетта отбросила назад каштановые волосы. Облокотившись о подоконник, выглянула в распахнутое окно. Одиночество порождало отчаяние.

 

* * *

 

Обстановка Гошиной квартиры убеждала сразу: здесь живет холостяк, к тому же редко бывающий дома. Облезлые обои с трудом прикрывал ковер времен юности Гошиной бабушки. Над низким диваном с отбитыми ножками криво болтался вымпел с профилем Ленина и надписью «Образцовое рабочее место». В книжном шкафу книг было мало, зато полно всевозможных и зачастую ненужных мелочей. Таких как кривые гвозди, окурки, затасканный бюстгальтер, «Капитал» Маркса и прочее барахло. Фотографии на стенах рассказывали о Гошином детстве, а вырезка из газеты, начинающаяся со слов «Объявлен розыск...» и аккуратно приколотая булавками к обоям, лаконично повествовала о юности владельца квартиры.

Ханя, вполуха слушая монолог Гоши, изредка прерываемый фразами Коротышки, с сожалением смотрел на новенький видеомагнитофон. Стоящие на крышке бутылки из-под пива и несколько мутных пятен явно не украшали творение японской фирмы «Сони».

Дверной звонок запищал резко и неожиданно.

— Кто это?

Коротышка засопел, а значит, заволновался. Гоша по-кошачьи метнулся в прихожую. Ханя, как бы невзначай, прислонился к дверному косяку.

Там кто? — поинтересовался Гоша, набрасывая на дверь двойную цепочку.

— Мне Гошу, — донеслось из-за двери.

— Минутку. Сейчас открою.

Гоша нырнул под диван и вскоре вернулся к двери с гранатой в руке. Щелкнул замок. На лестничной клетке стоял кудрявый тип в джинсовой куртке.

— Гоша, слава богу, ты дома.

— Один?

— Что один?

— Ты один?

— Я? Да, конечно. Что, я не понимаю?

Гоша сбросил цепочку. Кудрявый ввалился в прихожую.

— Только вы с Ханей можете нас спасти.

— Хм... Кто бы мог подумать.

— Мы тут... — Кудрявый осекся при виде гранаты.

— Это для незванных гостей, — успокоил Гоша. Маленькие глазки по-отечески улыбнулись из-под пшеничных бровей.

— Рассказывай, — сказал хозяин, небрежно опуская гранату в ящик для обуви.

Граната с глухим стуком ударилась о дно. Кудрявый поморщился.

— Ты знаешь — мы старались жить, никому не мешая, — начал Кудрявый, расстегивая джинсовую куртку. — Спокойно зарабатываем деньги...

— Хорошие деньги? — вставил Гоша.

— Ну... Как когда, — замялся Кудрявый.

— Спокойно зарабатывать хорошие деньги не получается, — задумчиво сделал вывод хозяин квартиры.

— Гоша, тут дело серьезное. Завалили к нам, в видеосалон, два подонка, поставили под стволы, облили бензином. Обещали сжечь.

— Значит, сожгут, раз обещали.

Кудрявый вспотел:

— Надо что-то делать. Не к мусорам ведь бежать.

— Верно. Мусарня здесь не поможет. Дебилы редко кому помогают. Они больше о своих желудках будут думать, а не о твоей безопасности. Но ты и нас пойми — деньги твои, а нам лезть под пули какой резон?

— Гоша, я умею быть благодарным!

— Надеюсь, ты понимаешь, что деньги как таковые вряд ли заинтересуют наших друзей.

— Падайте в долю — и процент от прибыли ваш.

Гоша устало вздохнул:

— Ладно, подъедем. Разберемся, кто там тебе кислород перекрыл, а сейчас давай — топай. В комнату я тебя пригласить не могу: девочки в койке. Заждались меня, наверное.

— Полюбляешь сразу с двумя? — кисло ухмыльнулся Кудрявый.

— Или с тремя. Здоровье пока позволяет.

Глухо сомкнулись ладони.

— Подъедем.

— Жду.

Хлопнула дверь. Довольный Гоша вернулся в комнату.

— Все четко. Пацаны им здорово дали просраться. Теперь мы их будем от нас охранять.

Лицо Коротышки выражало полное удовлетворение мирской суетой.

— Твой адрес раньше он знал? — Спокойное лицо Хани. Насмешливый взгляд.

— Нет... — Гоша от неожиданности замер в дверях. — Откуда?

Громко засопел Коротышка. Ханя поменял кассету в магнитофоне. Хриплый голос. Испанские напевы. Странная музыка. Интересно, откуда эта кассета появилась в Гошиной берлоге?

— Хорошего мало. Если нашел он, то рано или поздно другие тоже найдут.

 

* * *

 

Среди бесчисленного множества приемов, с помощью которых одни люди управляют другими, наиболее действенными являются два: угроза здоровью и обещание материальных благ. Другими словами, для того чтобы заставить некую абстрактную личность что-либо сделать (или не сделать), следует предложить, желательно в доступной и понятной форме, определенную сумму денег или ряд услуг, сулящих выгоду. Как показывает практика, большинство людей готово за материальные блага продать все и вся. Главное, вовремя подсказать им хоть какое-то моральное оправдание их поступку. Правда, бывают случаи, когда этот прием либо не действует, либо просто жаль тратить деньги. Тогда человека ставят перед выбором: или соглашайся и живи, или отправляйся на близлежащее кладбище. Надежный, веками проверенный способ. Ну а дальше все зависит от того, насколько серьезен вопрос и какие именно люди им занимаются. Как правило, трупы появляются в двух случаях: когда в деле замешаны тупорылые болваны, настойчиво ищущие дорогу в тюрьму, или профессионалы, хладнокровно взвесившие все «за» и «против».

Противников Хани отличала патологическая наглость, порожденная хронической безнаказанностью, но все они были трусливы, когда им прижимали хвосты. В частности, Манюня никогда не был смелым человеком. Однако в силу его ограниченности и мыслительной заторможенности чувство страха приходило к нему намного позже, чем к нормальному человеку. Чаще всего оно проявлялось уже после того, как конфликт был исчерпан. Тем не менее случай с Ахмедом шокировал борца. Исчезновение хозяина недвусмысленно связывали с именем Олега Ханина, известного среди блатных как Ханя. Никто не предполагал, что Ахмед или Ханя способны пойти на крайность, а после нее столь откровенно нагло атаковать соперника. Основная масса «сподвижников» Ахмеда разбежалась сразу, остальные выжидали. Возле Манюни остались Хасан и несколько верных друзей Ахмеда.

Ханя скрупулезно следил за тем, чтобы соперники были лишены источников наживы. К примеру, «наперстки» крутили по-прежнему, но вершок забирал теперь Ханя, а не Ахмед. Кооперативы, дававшие стабильный доход, один за другим переходили опять-таки под Ханю. Делалось это часто следующим образом. К председателю кооператива приезжали несколько уголовников и называли сумму, которую тот не мог заплатить. В противном случае обещали зарезать. После отъезда незванных гостей к владельцу заведения подходил «хороший знакомый», «совершенно случайно» оказавшийся поблизости, и рекомендовал обратиться к Хане. Олег, естественно, не отказывал. Причем приезжал на выручку абсолютно бесплатно, так сказать, из «добрых чувств». Затем вновь появлялся «хороший знакомый» и забрасывал в головы кооператоров следующую мысль: «Ребята приехали помочь только потому, что хорошо относятся к вам, но каждый раз только из альтруизма головы подставлять никто не станет. Поэтому есть смысл взять ребят в долю и спать спокойно». Здесь называлась уже более реальная цифра. Оставалось только одно — согласиться. Мало того, подобно Кудрявому, они сами шли к Хане, прося, чтобы тот взял над ними шефство.

Время от времени возникали проблемы. Некоторые сомневались, нужны ли им такое шефство и такая охрана. В этом варианте ситуация повторялась с более серьезными последствиями. Выбирать не приходилось. Дело процветало.

Существовали различные методы изъятия прибыли — от наиболее изощренных (когда деньги проходили сквозь запутанный лабиринт рук и бумаг, да так, что многие не понимали, кому они платят) до простых и грубых, к каким прибег Ханя после исчезновения Ахмеда.

Не ограничившись тем, что перекрыл источники дохода, Ханя на деле показал, что для него не существует ограничений. Каких бы то ни было. В блатном мире ежедневно кого-то угрожают убить, разрезать на части, вывести в лес. Это как бы часть «хорошего тона». Однако в жизнь угрозы воплощаются нечасто. Как правило, компромиссные решения находят всегда.

Ханя не угрожал. Он делал то, что считал для себя полезным и нужным. Мнение окружающих существовало лишь для того, чтобы более верно откорректировать свои собственные выводы, но никоим образом не могло изменить ход его мыслей. Зная об этом, и Манюня, и Хасан не сомневались: пока Ханя не выбьет их команду из Киева, он пойдет на все.

Для Манюни, вставшего на место Ахмеда, не оставалось другого пути, кроме как уехать из Киева. Вместе с тем все понимали две вещи. Первая: Манюня способен зарабатывать деньги только так, как он это делал с Ахмедом. Вторая: только в Киеве Манюня может зарабатывать столько, сколько он имел до сих пор. Поэтому никто не сомневался, что люди Ахмеда попытаются вернуться в Киев при первом же удобном случае.

 

* * *

 

Утро. Телефонный звонок.

— Ханя, привет!

Голос изящного шатена звучал глухо. То ли сказывалось расстояние (звонил он обычно из другого конца города), то ли вчерашнее спиртное.

— Как у нас сегодня со временем?

Владик всегда спрашивал так, когда не собирался заниматься делами.

— Тебе есть что предложить?

— Не мешало бы в зале по мешкам постучать, а после тренировки в сауне кости прогреть.

— Окей, перезвони в спорткомплекс. Только договаривайся так, чтобы вечер не был загружен.

— Разумеется.

Длинные гудки в телефонной трубке.

 

 

 

* * *

 

Сидя на лавочке у входа в боксерский зал, Барановский заметно нервничал, не сводя глаз с улицы. Без четверти три появился Ханя, подъехав к спорткомплексу на черной «Волге». Рядом семенил небритый Коротышка. За спиной маячили фигуры Гоши в неизменном сером вязаном свитере и Владика. Вова резко поднялся навстречу.

— Манюня передал, что тебе конец, — без особых прелюдий кинул боксер в лицо брюнету. — И всем, кто с тобой.

Кровь прилила к лицу Хани, тут же отхлынув обратно.

— Где ты видел его?

— Утром, у «Руси». Манюня с Хасаном уезжают не навсегда. Все они скоро вернутся.

— Если думаешь, что сказал нечто оригинальное и остроумное, ты ошибаешься.

— Он сказал...

— Меня с тринадцати лет обещают зарезать. Пока жив. Тебе-то чего бояться? Ты вон какой сильный. Мастер спорта по боксу. Международного класса.

В улыбке мелькнуло презрение. Ханя перебросил сумку с одного плеча на другое и, минуя боксера, пошел к входу.

— Тренироваться будешь? — осведомился у Барановского Владик.

— Хочется отдохнуть. Меня от залов тошнит. Как-никак вся жизнь в боксе.

— Ясное дело. Ты профессионал. Это мы дилетанты. Пойду разомнусь для здоровья.

Владик первым протянул руку. Барановский вяло попрощался:

— Я не нужен?

— У нас выходной.

 

 

* * *

 

Ханя отрабатывал удар коленом в прыжке. Мешок глухо звенел, раскачиваясь из стороны в сторону. Гоша сидел на полу, стараясь сесть на продольный шпагат, не прикладывая к этому усилий. Сесть в шпагат почему-то не получалось. Коротышка вещал размалеванным девицам о том, что хорошая постановка удара улучшает мужскую потенцию, подводя свой тезис под научную базу. Девицы, ничего не понимая, внимательно слушали. Впрочем, Коротышка, упражняясь в ораторском искусстве, особо не вникал в смысл собственных слов.

После особо удачного прыжка Ханя остановился, смахнув со лба пот. В спортзале он забывал обо всем, вернее, спорт помогал ему восстановить душевное равновесие. Тревога, рожденная минувшими днями, притуплялась, отходя вовнутрь подсознания.

В зал заглянул любитель больших скоростей.

— Я думал, вы в сауне.

— Привет, Рахит, у меня к тебе дело, — Коротышка сполз со скамейки.

— Потом. Ханя, я на улице встретил Барана. Он какой-то подавленный шел.

— Это у него возрастное, — отозвался Владик, опуская гири на пол. — Последствия ударов, пропущенных в период полового созревания.

Серия тщательно отработанных ударов отбросила к шведским стенкам боксерский мешок. Ханя смотрел на мишень, со скрипом раскачивающуюся на ржавой цепи, и чувствовал, как желание тренироваться покидало его. На смену приходило неосознанное чувство страха, животного страха, живущего в каждом из нас и ждущего своего часа. События минувших недель вновь (в который раз!) промелькнули перед глазами, вспыхнув яркими красками и погаснув в сумерках мозга. За внешне спокойным, несколько флегматичным обликом скрывались натянутые, как струны, нервы, готовые порваться в любой миг от неосторожного прикосновения.

Что значит страх? Где его корни, во имя чего он поднимает нас в холодном поту среди ночи? Даже когда находишься в полной безопасности, осознание того, что тебе кто-либо желает зла, неумолимо накладывает отпечаток на мысли. Пусть невидимый, неслышный, незаметный, но отпечаток.

— О чем задумался? Пошли в парилку. — Голос Владика доносился откуда-то издалека.

Изящный шатен. Поклонник белоснежных рубашек, да и вообще белого цвета в одежде. Безукоризненно одет. Две судимости в прошлом, и обе по собственной глупости. Из-за чрезмерного пристрастия к женщинам и наркоте. В меру скупой. Эгоистичный. Они всегда прекрасно ладили, несмотря на то, что Ханя терпеть не мог такой тип людей, о чем, естественно, никто не мог догадаться.

Вода приятно ласкала тело, стекая по ногам на деревянную решетку. Вместе с волной схлынула волна напряжения в душевой. Ханя, открутив до конца синий кран, подставил лицо под обжигающе холодные струи воды.

В парилке резвился Владик. Ему нравилось заниматься любовью на верхней полке, несмотря на жару. Томные стоны вперемешку с нецензурной бранью и смехом доносились до душа. Коротышка и Гоша барахтались в бассейне с плоской как доска шатенкой. Юра Рахит жевал печенье в комнате отдыха, забросив завернутые в простыню ноги на спинку стула. Девчонки интересовали его постольку поскольку. Он же не интересовал их вообще.

За спиной шаги. Кто-то тихо подошел сзади, осторожно коснувшись плеча. Ханя медленно открыл глаза. Опуская голову, оглянулся. Распущенные черные волосы, упавшие волнами на упругую грудь. Миндалевидные глаза. Округлые черты безукоризненного женского тела.

— Что тебе, Рина?

Ее полное имя — Марина. Женская кисть рассекала холодные струи воды над головой.

— Замерзнешь, заболеешь, умрешь... Что мы тогда будем без тебя делать? — Голос — воплощение покорности, словно шелест травы.

— Будете жить, как прежде, как все...

— Что такое «как все»? Всех не существует. Каждый живет своей собственной жизнью и каждый составляет частицу жизни другого. Это твои слова, Олег.

— У тебя хорошая память.

— Только лишь память?

Кончики длинных ногтей осторожно коснулись мышц груди, скользнули к лопаткам, затем вниз. Ханя почувствовал прикосновение горячих губ, рождающее исполинскую волну тепла и желаний, пронзающее наслаждением все клетки тела. Помедлив мгновение, Олег наклонился вперед и поднял девушку, опустившуюся перед ним на колени. Затем медленно поцеловал ее горячие губы.

— Прости, Рина. Я сегодня устал.

На какую-то тысячную, нет, сотую тысячной секунды молния мелькнула и растворилась в зрачках миндалевидных глаз.

— Я знаю. У тебя были трудные дни.

Девушка не спеша вышла из душа, вытирая полотенцем мокрые волосы. Парень смотрел ей вслед, смотрел, как по обнаженному телу стекают капли воды, не в силах оторвать глаз от стройных ног.

Ханю охватило чувство злости, звериной злости к самому себе. Ведь было время, когда он хотел быть с Мариной, но все как-то не складывалось — не хватало то времени, то условий, то еще бог знает чего. Им всегда что-то мешало. И вот теперь Марина сама пришла, а он ее оттолкнул. Ведь именно из-за него она пошла сегодня вместе со всеми в эту проклятую сауну.

Смех Владика и барахтанье в бассейне вызывали раздражение, досаду, чувство безвозвратно потерянного впустую времени.

Веки опущены. «Что происходит со мной?». В памяти пронеслись обрывки мыслей, образы, ничего не значащие слова. Чувство неудовлетворенности. Тоска. Каштановые волосы. Карие Глаза. Гордая походка. Летта.


 

 

ГЛАВА V

 

— Летта, я хочу тебя видеть.

— А я тебя нет.

Пауза.

— Мне плохо. Пойми...

— Мне тоже.

— Тогда почему, почему ты не желаешь видеть меня?

— Ты меня бросишь. Лучше раньше, чем позже. Так, как я, тебя никто не будет любить, но быть игрушкой... Нет, не хочу. Я так решила.

— Это чушь, полная чушь — все, что ты говоришь.

Молчание. Досада. Раздражение.

— Олег...

— Да.

— Расскажи мне что-нибудь... Пожалуйста...

— Говорить по телефону... Слишком ты далеко...

— По-другому не выйдет.

— Летта, я под твоим домом, и я тебя жду.

— Не жди. Я не выйду.

— Тогда я иду к тебе сам.

— Спасибо, не надо. У меня родители, брат…

— Меня это мало волнует. Если не выйдешь — выломаю дверь и войду.

Смех. Ханя бросил трубку. Вышел из телефонной будки. «Жду ровно десять минут». Перейдя на противоположную сторону улицы, сел на асфальт. В эти минуты ему было абсолютно все безразлично.

 

 

* * *

 

— Я так долго ждала тебя...

Тонкие пальцы перебирали черные пряди волос.

— Время летело так быстро. Словно мы не расставались с тобой.

— Неправда.

Виолетта положила голову на подушку.

— Это было давно, очень давно. Время тянулось целую вечность...

В зеркале — роскошные волосы, рассыпанные по постели. Чувственные губы. Распахнутые глаза.

— Ты совсем как ребенок... Или котенок.

— Так котенок или ребенок?

— И то и другое.

Горячее дыхание погружается в приглушенный, сладостный стон.

— Олег, тебе не стыдно валяться со мной на постели напротив зеркала в полстены? Нет? А мне стыдно... И вообще, ты не любишь меня.

— Есть нечто большее, чем любовь.

— Что же?

— Каприз.

— Каприз?

— Да. «Между вечной любовью и капризом лишь та разница, что каприз длится несколько дольше», — кажется, так говорил великий Уайльд.

— Как прозаично.

— Зато справедливо. Ты мой каприз, а я — твой.

— Не хочу быть капризом. Пусть даже твоим. Я не кукла.

— Разве я обращаюсь с тобой, словно с куклой?

— Нет, но все же... Ты не веришь в любовь?

— Любовь... Я не отрицаю ее. В конце концов, без любви, как без веры, жизнь бессмысленна и пуста.

В соседней комнате дремал на ковре Юра Рахит. У этого парня было поистине собачье чутье, за которое его ценили ничуть не меньше, чем за умение водить автомобили.

После сауны Ханя куда-то пропал. Причем очень резко и неожиданно. Владик и Коротышка, увлеченные подругами, не обратили внимания на исчезновение друга. Марина также незаметно оделась и ушла. Одного лишь Гошу встревожило поведение Хани.

— Слышь, Рахит, садись за баранку и айда за Олегом.

— Куда?

— Хоть в задницу, но шефа ты обязан найти.

— Где найти? Он не докладывал, куда его понесло.

Маленькие глазки из-под пшеничных бровей недобро посмотрели сверху вниз на худую фигуру.

— Ханя мне как сын. Если с ним что-то случится, ты первым отправишься вслед за Ахмедом. Так и знай.

Рахит выругался, но в «Жигули» сел. Куда ехать? Где искать? Сделал несколько петель по Киеву. Интуиция подсказала: ищи на Лесном. И точно. Он подъехал в тот момент, когда к сидящему на асфальте парню подошла стройная девушка в длинной, до пят, юбке с разрезом на левом бедре. Ханя не удивился, увидев Рахита. Молча сел на заднее сиденье. Девушка легла ему на колени, подставив губы для поцелуя.

Пока Ханя находился в спальне, Рахит тщательно обследовал холодильник (несмотря на болезненно тощую внешность, Юра любил вкусно поесть), посмотрел по телевизору фильм и вот теперь дремал на ковре. Однако спать не хотелось, и он невольно прислушался к обрывкам слов, доносившимся из спальни.

— Без любви, как без веры, жизнь пуста...

Юра задумался. О чем это Ханя? Любопытно, что движет поступками этого человека? Ему безропотно подчиняются люди намного старше по возрасту. К тому же среди них немало рецидивистов со стажем.

Невольно в памяти всплыл годичной давности разговор.

Прокуренная комната. Три голоса в облаке табачного дыма.

Первый — мягкий и усталый:

— Что такое убить человека? Вынул финку, вставил под сердце и спи спокойно, житель планеты Земля.

Второй голос — грубый и жесткий, выдохнув перегаром:

— Действительно. Достал ствол да нажал на курок... Много ли надо!

— Толку от такой смерти, — голос Хани вклинился в разговор.

— Почему же?

— Перед тем как убить, нужно показать человеку голубое небо, розовые замки... Чтобы он уходил из жизни с бледно-розовым чувством. В те минуты, когда больше всего хочется жить.

Толстый ковер приятно согревал спину. От скуки Юра принялся рассматривать книжные полки. Тысячи книг. Так кто же он — Ханя?

 

 

 

 

 

 

* * *

 

Марина смотрела на спящего сына. Трехлетний ребенок спал, улыбаясь во сне. Маленькие пухленькие ручонки обнимали игрушечного зеленого слоника.

Идеальная чистота. Однокомнатная квартира. Аккуратно сложенные вещи. Кровать бабушкиных времен. Громоздкий массивный шкаф. На полу дешевый коврик, на окнах — выгоревшие синие шторы.

Некоторое время девушка колебалась, затем резко встала, взяв ключи, двухкопеечную монету... Телефон-автомат находился неподалеку от дома.

Ребенок спал. Его мать вскоре вернулась. Сбросила халат с плеч, отливавших матовой белизной, не торопясь переоделась. Осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала в лоб сына. Вышла из дома, тихо прикрыв за собой дверь.

 

               * * *

 

Отделение милиции. Напротив сержанта рыдала студентка-пятикурсница из медицинского института. Милиционер буднично вздохнул. Как ему это все надоело! Подумаешь — обокрали... Такое происходит ежедневно по нескольку раз, а у нее, видите ли, впервые в жизни. Говорит, на тысячи две забрали вещей. Интересно, откуда у обычной студентки столько денег?

— Гражданочка, успокойтесь. Разберемся. Все по порядку.

— Я вышла из метро «Крещатик». Ко мне подошла девушка...

— Как выглядела? Как одета?

— Как? Эффектная такая. Черные накрученные волосы. Глаза, кажется, чуточку продолговатые. Вся в золоте.

— Что значит вся?

— Ну, там... серьги, цепочка с крестом, браслет на кисти, кольца...

— Дальше.

— Говорит: «Девушка, извините, я договорилась встретиться с любовником, но за мной следит муж. Если вам нетрудно, передайте моему парню — вон там он стоит, у телефонов, что я не могу сейчас к нему подойти, но завтра, в первой половине дня, обязательно позвоню ему на работу». Я подошла и передала все, что она просила. Мужчина сказал «спасибо»...

— Достал газовый баллончик и пустил вам струю в лицо.

— Да, так и было. Боже, я чуть было не лишилась сознания. Он сорвал с меня обручальное кольцо, серьги, цепочку, забрал сумочку с деньгами и косметикой, снял туфли...

Девушка зарыдала.

— Вы не пытались кричать? Рядом людное место.

— Я не успела. Все произошло так быстро!

— Как выглядел мужчина?

— Неопрятный такой весь, со щетиной. От него еще спиртным пахло... Вы их найдете, ведь правда?

В голосе — надежда, мольба. Сержант уверенным жестом захлопнул папку.

— Непременно найдем.

А про себя подумал: «Кто там будет искать...»

 

 

* * *

 

Две тени под листвой каштанов.

— Вместе поедем?

— Сын в квартире один. Езжай сам. Не торгуйся. Сколько баба Валя даст, столько и будет.

Баба Валя, Валюха, костлявая сука... В юности ее называли покрасивее — Сюзанна. Имя необычное для женщины, родившейся в сороковые, послевоенные годы. Говорят, она была одной из наиболее известных московских путан. Ее внешность стоила бешеных, по тем временам, денег, но такие люди, как Фима Одесский и Яшка Косой, никогда не скупились. После того как в декабре 1963 года Марат Меченый зарезал из-за нее подельника и вспорол себе вены в камере предварительного заключения, слух о милой девушке вихрем пронесся по бесчисленным тюрьмам и лагерям Страны Советов.

 Но... Это все было. Именно — было. Время безжалостно исковеркало некогда прекрасный облик. Ни у кого теперь не повернулся бы язык назвать ее нежно «Сюзанна» или как-то еще. Для всех она оставалась толстой, скупой старухой с обрюзгшим, пропитым лицом, живущей за счет перепродажи краденого. Общение с ней вызывало чувство брезгливости и нищеты. Без семьи, без детей. В грязной квартире с запахом конуры, где держат бездомных собак. Отношение к ней с примесью сочувствия было достаточно ровным во всех слоях уголовного мира. Только один человек с мягким и усталым голосом смеялся и говорил: «Наивные идиоты! Думаете, что имеете дело с нищенкой? Да она всех вас на корню купит, если захочет! Шмотки ваши ей не нужны. Она это дерьмо скупает и перепродает только ради того, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество».

 

* * *

 

Марина зашла к подруге. Отдала браслет, кольца, цепочку с крестом... Вернулась домой. Сын по-прежнему спал, не заметив отсутствия матери.

В начале первого ночи в дверь позвонили. Небритый мужчина, не снимая обуви, прошел на кухню, небрежно бросил увесистую пачку трехрублевок на кухонный стол.

— Там что-то около пятисот. Твоя доля.

— Руки! — Девушка с омерзением отшатнулась от ладони, коснувшейся ее бедер.

Верзила ухмыльнулся. Растягивая слова, с нежностью в голосе произнес:

— Рина, с твоей внешностью ты могла бы за одну ночь зарабатывать значительно больше.

— Не твое дело.

— Ну-ну... расслабься. Я ведь могу и помочь.

Порылся в карманах. Достал деньги.

— Здесь тысячи три. Может быть, больше. Я не считал. За каких-то пару часов у тебя...

— Да пошел ты!..

Грохнула дверь. На лестничной клетке смолкли шаги. Марина устало опустилась рядом с кроваткой сына. Безысходность сдавила виски. Уткнувшись лицом в подушку, она зарыдала.

 

* * *

 

Рахит спал на ковре, неестественно вытянув ноги.

— Олежка, кажется, меня некому домой отвезти.

Олег подошел сзади, нежно целуя каштановые волосы.

— Придется остаться.

— Ни за что! Меня и так наполовину выгнали из дома. Давай разбудим.

— Пусть спит. Я тебя отвезу.

Склонившись над спящим, брюнет аккуратно проверил содержимое его брюк. Еще минута — и ключи от машины, извлеченные из бокового кармана, легли на ладонь.

— Едем?

— Ты его так профессионально обыскал!

Взгляд Хани обжег холодом льда. Виолетта прижалась к груди.

— Прости, любимый. Я не хотела обидеть тебя. Просто так вырвалось... Прости.

 

* * *

 

В отличие от Рахита, Ханя ездил по городу в вы­сшей степени аккуратно, не забывая о правилах дорожного движения. «Законы не обязательно уважать, но помнить о них полезно», — не раз повторял он друзьям.

— Олег, Юра работает вместе с тобой? — Пытливый взгляд Карих Глаз.

— Да, в одном кооперативе. На работе — он мой шофер, после — помогает мне как друг.

— Ты его, наверное, беспощадно эксплуатируешь.

— С чего ты взяла?

— Показалось. Он хорошо зарабатывает?

— Неплохо, а что? Ты прямо как прокурор.

— Да так.

— Женщинам вредно интересоваться деньгами.

— Почему?

— Это отрицательно сказывается на их поведении, да и на внешности тоже. Морщины появляются, к примеру.

— Не все мужчины способны обеспечивать женщин. Твои воззрения слегка устарели. В современном обществе мужчины и женщины во многом поменялись местами.

— Мужчина всегда должен оставаться мужчиной, а женщина — женщиной. В противном случае равновесие в природе будет нарушено и человечество начнет вырождаться.

— Между прочим, лесбиянки и голубые были во все времена.

— Гомосексуальные отношения противоречат воле того, кто нас создал именно такими, какие мы есть. Да и зачем нужны мужики, когда вокруг столько очаровательных женщин?!

Машина остановилась на улице Жукова. Длинный поцелуй. Шорох одежды. Яркий, ослепительный свет фар случайного грузовика.

— Когда мы встретимся вновь?

— Будешь свободен — звони. Ладно?

Горячие губы. Сильные руки. Листья шепчутся с ветром. Девушка быстрым шагом идет к дому, почти бежит. Она счастлива, потому как любима. Семья, дети, положение в обществе, материальное благополучие — у нее будет все. Она верит, верит, что все это будет, потому как по-другому не в силах представить свою дальнейшую жизнь.

 

* * *

 

— Зря не спишь.

Войдя в комнату, Ханя, не останавливаясь, сбросил кроссовки. Рахит листал западногерманский каталог для цветоводов.

— Звонил Гоша. С Коротышкой проблемы. Чуть было мусора не забрали.

— Давно звонил?

— Минут десять. Они после сауны в «Салюте» коньяка накатили. Коротышка все в драку с мусорами рвался. Ребята его придержали — это понятно. Плохо то, что чересчур разговорчивым он становится, когда выпьет. Девкам о кидках трепался, о кооперативах, да и вообще...

— Ну а Владик с Гошей куда смотрели?

— Туда же — в бутылку. Владика не знаешь, что ли? Или Гошу?

— За стакан водки Владик уже как-то сидел. Гоша поосторожней.

— Гоша? — в голосе Рахита неприязнь. — Дневная норма — флакон коньяка и бокал пива.

— Где Коротышка?

— Сначала в РОВД мусора отвезли. Сейчас дома. Спит.

— Заедешь за ним с утра. В одиннадцать на Горького встретимся.

Ханя зашел в ванную. Засунул голову под кран. Излишняя болтливость кого бы то ни было вряд ли могла помочь общему делу. «Только Коротышки мне не хватало», — зло подумал Олег, вытирая махровым полотенцем лицо.

 

* * *

 

Коротышку отличали редкое тугодумие и исполнительность. Собственно говоря, думать он не умел и не хотел. Процесс мышления вызывал у него чувство скорби и труднопереносимой тоски. В меру трусливый, нагловато-развязный — типичный представитель юного поколения спекулянтов, родившихся в первой половине семидесятых годов. В детстве его согревал воздух брежневского застоя. В период созревания он, вместе со всеми, ощутил жесткую руку Андропова и старческий маразм Черненко. По-настоящему же парень расцвел в эпоху горбачевской гласности и демократии.

Коротышку подобрал Гоша, когда юное дарование носилось вдоль и поперек Крещатика с грудой чешских бюстгальтеров. Гоша как раз искал подходящую кандидатуру на роль «гончего». Коротышка же с таким рвением предлагал товар знакомым и незнакомым проституткам и сутенерам, что Гоша просто не мог не оценить творческие возможности будущего воспитанника.

Спустя пару дней Коротышка, умытый, гладко выбритый, стоял в аккуратном костюмчике у дверей Внешэкономбанка, изображая восходящую звезду советских шахмат, не так давно вернувшуюся из США с пачкой долларов. Вклиниваясь в очередь, а точнее — в толпу желающих обменять советские рубли на иностранную валюту, Коротышка ангельским голосом (но так, чтобы слышали все) интересовался, где можно обменять валюту на рубли. Тут же, из толпы, выскакивали два-три человека, которым до смерти осточертело безрезультатно ждать своей очереди. В разной интерпретации они повторяли примерно одно и то же: «Зачем тебе сдавать в банк валюту? Мы ее у тебя купим по взаимовыгодному курсу». Коротышка отводил клиента в сторону, для приличия колебался, затем начинал торговаться. Договорившись, они расходились. На этом заканчивался первый этап.

Второй этап представлял собой предварительную встречу, на которой Коротышка знакомил клиента с Гошей, игравшим роль «папы». «Любящий сын» не мог продать тысячу долларов без благословения «папы». «Папа» — в очках и солидном костюме — внушал доверие.

Третий этап заключался непосредственно в самой купле-продаже. Клиент приходил в условленное место с деньгами и вместе с «папой» шел домой к продавцу. У подъезда Гоша просил подождать. Через некоторое время возвращался со словами: «Знаете, ко мне неожиданно пришли гости, и я не хотел бы, чтобы они знали, что я продаю валюту. Квартира у меня, видите ли, маленькая, уединиться негде. Давайте рассчитаемся прямо здесь, в подъезде. Доллары у меня с собой». При виде валюты покупателя уже не пугал темный подъезд. Как ослик за морковкой, он послушно шел вслед за продавцом. Вначале покупатель проверял, настоящие ли ему предлагают доллары, затем пересчитывал их и возвращал продавцу. Продавец считал деньги. Нехитрая процедура заканчивалась тем, что продавец брал деньги, а покупателю торжественно вручал вместо пачки долларов «куклу», составленную из фальшивых денег вперемешку с однодолларовыми банкнотами. В момент передачи «куклы» появлялись (по установленному сигналу) «случайные прохожие», отвлекающие внимание на себя. Продавец уходил через проходной двор, запрыгивал в машину и исчезал. Покупатель ходил дней пять в невменяемом состоянии, затем успокаивался, забывал... Коротышка вновь появлялся у дверей банка.

Бывали иногда и казусы — покупатель приводил таких же аферистов, как и продавцы (обмен «куклами» — и все довольны), или заурядных грабителей (дружеская встреча со старыми знакомыми или драки с поножовщиной).

Ханя внимательно наблюдал за действиями «гончих» (как Коротышка), «кидал» (Гоша и другие), «отводящих» («случайных прохожих «), водителей, увозивших «кидал». С властями проблем не возникало. Куда идти жертве? В милицию? По существующему законодательству жертве за незаконные валютные операции грозил срок больше, чем мнимому продавцу за мошенничество. К тому же в роли случайных прохожих нередко выступали сотрудники милиции, работники прокуратуры и КГБ. Всем нужны деньги.

На кидках Коротышка возмужал и материально окреп. Умнее, правда, не стал. Как показывает практика, чаще всего деньги не укорачивают, а развязывают языки.

 

 

* * *

 

Для старых улиц Киева характерны запутанные лабиринты проходных домов, дворы всевозможных форм с бесчисленными входами, выходами, тупиками... Улица Горького — не исключение.

Гоша курил, сидя на лавочке рядом с Ханей. Из «семерки» с затемненными стеклами вывалился Коротышка, сопя и дыша перегаром. Рахит остался сидеть за рулем.

— Слышал, язык у тебя длиннее нормы. Нужно проверить. Открой пасть.

Ханя нежно посмотрел на Коротышку, нерешительно мигавшего заспанными глазами. На незначительном расстоянии от Хани стояли несколько человек.

— Открой, солнышко, ротик. Мы только посмотрим, что там не так, — убаюкивающе кивнул головой Гоша.

Коротышка медленно раскрыл рот. Ханя грустно вздохнул, вставая со скамейки. Ударом кулака снес парня с ног. Затылок Коротышки глухо ударился об асфальт. Рот наполнился кровью. В сгустках багрово-черной пены плавали осколки зубов. Олег наклонился над Коротышкой. Прижал к асфальту голову. Внезапно для самого себя Ханя ощутил очень сильное, неконтролируемое возбуждение, подобное тому, какое он испытывал в постели во время занятий любовью.

— Олег... — прошептал Коротышка, пытаясь прикрыть лицо ладонями.

Несколько хорошо поставленных ударов опустились на полуоткрытые губы. Из затылка липкой лужей потекла кровь. Перед глазами — туман. Все куда-то плывет и где-то далеко знакомый голос, обращенный к Гоше:

— Отвезешь эту мразь. Он достаточно накопил денег, чтобы вставить золото вместо натуральных зубов.

Бледные лица крепко сбитых парней. «Жигули» выехали со двора. Рядом с водителем — Ханя. Рахит оглянулся. В голосе тревога:

— Он очнется?

— Жить будет.

Ханя включил магнитофон, закрыл глаза, откинулся на спинку кресла… После всего, что случилось, Олег никак не мог разобраться в себе. Казалось, он сделал то, что обязан был сделать. Ради порядка и справедливости. Тогда откуда это неприятное чувство, словно избивали его, а не он? Ощущение грязи, прилипшей комьями к телу, не покидало. Усилием воли Ханя расслабил глаза, кисти рук и попытался мысленно раствориться в мелодии песни, наполнявшей салон автомобиля.

Рахит подъехал к ресторану «Киев». На часах — начало первого. Рановато для обеда, но Ханя привык рано завтракать и рано обедать.

— Олег, выходим?

Брюнет ничего не ответил. Он спал.


 

 

ГЛАВА VI

 

 «Научная деятельность Павлова на протяжении шестидесяти с лишним лет ознаменована рядом замечательных открытий в области физиологии кровообращения, пищеварения, трофических функций нервной системы», — седеющий преподаватель буднично читал лекцию, время от времени поднимая глаза к потолку. Студенты скучали, шуршали авторучками, конспектами, учебниками...

Девушек, сидящих на третьей парте у окна, физиология интересовала мало. Тем более в такую погоду, когда весеннее майское солнце порождает нестерпимую духоту, избавиться от которой возможно лишь в прохладных водах Днепра, а не в стенах университета.

 «Наряду с выделением слюны в ответ на раздражение полости рта пищей можно добиться выделения слюны у животного на любой раздражитель внешнего мира — свет, звук, раздражение кожи, если этот раздражитель подкреплять последующим кормлением животного...».

— Виола, веришь, с ним я себя чувствую настоящей женщиной!

Виолетта, подперев подбородок левой рукой, внимательно слушала лепет аппетитной шатенки с выдающимся бюстом. Болтовня соседки была значительно интереснее заунывной лекции.

— Вчера в «Руси» отдыхали. Тебя твой парень хоть раз в ресторан пригласил?

— Конечно.

— Где вы были?

— Где? Да везде. Чаще всего в «Киеве», «Динамо», «Салюте»... Ему там нравилось несколько больше, чем в «Руси».

На лице подруги недоверие, удивление, зависть.

— Вот как?

— Он очень добрый, внимательный человек. У него везде много друзей.

— Учится или работает?

— Работает в кооперативе.

— Терпеть не могу кооператоров. — Голос двухметрового культуриста из-за спины.

Летта обернулась:

— Не подслушивай, а то как дам!

Культурист ухмыльнулся. Ему было скучно.

— Кооператоры, на первый взгляд, вроде бы и деловые, и крутые, и при бабках и вообще черт знает кто, но как только к ним на огонек заезжают ребята моей комплекции, сразу из гигантов превращаются в карликов и быстренько бегут в сберкассу за деньгами.

Летта вскипела:

— Заткнись, рэкетир поганый! Мой Олег не такой! Он никого не боится.

— Все кооператоры чего-то боятся. Одни мусоров, другие блатных, третьи друг друга. Что я, не знаю?

Карие глаза сузились. Тонкие губы плотно поджаты.

— Ты и вправду заткнись, — вмешалась подруга, вполне довольная тем, что Виолетту осадили. А то ее хахаль чуть ли не каждый лень по кабакам водит! Врет, конечно, но все равно интересно — с кем она там встречается?

Преподаватель нервно застучал указкой по кафедре. Культурист замолчал. «Опыты показали, что условные рефлексы образуются на основе безусловных, обеспечивая наилучшую приспособляемость животного к постоянно меняющимся условиям внешней среды» — монотонный голос медленно и печально поплыл над головами студентов.

 

 

 

* * *

 

Клетчатая красная рубашка. Шорты. Кожаный пояс. Телефонный звонок. В трубке голос Гоши:

— Ханя, Сеня отказался платить.

— Отказался? Платить? Что-то не похоже на Семен Давыдыча.

— Мы ноги едва унесли. Там мусоров больше, чем желающих пообедать. Наряд весь день дежурит у входа.

— Я думал, Семен Давыдович будет умнее. Не хочешь платить — не плати, но делай это с самого первого дня. Теряй время, деньги, здоровье, но не плати. Если же однажды начал платить, то от дани не избавишься никогда, чтобы ты ни делал.

Пауза. Дыхание Гоши. Ханя:

— Впрочем, он поступил бы правильно, если бы стал платить мусорам сразу, а не после двух лет под контролем Ахмеда.

— Выждем удобный момент и ударим?

— Боюсь, что с этой точки мы уже ни копейки не снимем. Все, что Сеня должен был нам в обозримом будущем заплатить, пусть заплатит врачам, чтобы другие не делали глупостей. А то еще кому-то будет мучительно больно за бесцельно проведенные годы на больничной постели. Все понял?

— Да.

— Сделаешь все сам. Лично. В том, что так вышло, твоя вина.

— Моя?

— А чья же? Ты с ним разговаривал или кто? Неубедительно, значит, поговорил.

— Как неубедительно? Пацаны охранника из бригады Ахмеда на глазах у всех у входа в кафе завалили.

— Результат говорит о другом. Как Коротышка?

— Вторую неделю отлеживается. Зубы новые вставил...

— Возьмешь с собой и не затягивайте.

— Завтра же сделаем или сегодня, если успеем.

Трубка возвращается к телефонному аппарату. Письменный стол. Раскрытая книга. Жара, рождающая сонливость. Лениво перетекают мысли. Сливаясь. Расходясь в разные стороны.

 

* * *

 

Сколько стоит жизнь человека? Жизнь бесценна. Мерить ее мерилом денег подло, глупо, невозможно, в конце концов! Эту мысль мне, как и Хане, внушали с раннего детства, и я в нее верил. Жаль, что я не верю в это сейчас. Не верю потому, что уже в тринадцать лет я знал, сколько стоит поломать руку, перебить переносицу, сломать челюсть, пробить голову... В зависимости от заказа и результата (куда увозили человека — домой или просто в больницу, в реанимацию или в морг) колебалась цена.

                                                                                                                                                «Жизнь бесценна». Спустя несколько лет, столкнувшись с понятием «работа», я понял, почему это не может быть правдой. Ибо что такое работа? Что такое нормированный или ненормированный рабочий день? Это та часть жизни, которую мы сознательно или несознательно продаем за деньги, ради того, чтобы оставшуюся часть за вырученные деньги прожить по-человечески (как принято называть). Так, как хочется нам, а не так, как нам предлагают. Раз мы сами себя продаем, то является ли аморальным, когда другие продают нас друг другу?

На рынках люди совершенно спокойно торгуют жизнями животных и птиц. Факт торговли человеческой жизнью вызывает у нас неприятные чувства постольку, поскольку мы сами все еще люди и поставить себя на место проданного или убитого человека несколько сложнее, чем на место животного и птицы, чье мясо мы употребляем в пищу изо дня в день.

Итак, сколько стоит жизнь? Один остроумный приятель предложил мне нехитрую формулу. Сложив заработную плату в течение двадцати пяти лет (то есть всей трудовой жизни до пенсии), выходим на конечную сумму, которая и является окончательной и бесповоротной ценой. Например, зарплата дворника в 1990 году составляла восемьдесят рублей в месяц. Конечная сумма равнялась двадцати четырем тысячам.

Приведенная формула весьма и весьма условна. Понятно, что за 24 тысячи никто дворника убивать не станет. Его убьют за стакан водки, а за бутылку закопают так, что даже опытные криминалисты не обнаружат, где именно.

В конечном итоге, цена человеческой жизни неразрывно связана с социальной значимостью потенциальной жертвы. Так, на рубеже девяностых годов правоверные мусульмане по всему миру искали поэта Саламана Рудши, автора «Сатанинских стихов». Убийце был обещан миллион долларов в этом мире и рай в потустороннем. (Позже гонорар увеличили до 2,8 миллионов.) Как ни странно, но для многих появился смысл жизни. Для одного он заключался в слове «выжить», для остальных — в слове «убить».

В Киеве в мае 1990 года гонорар за проделанную работу колебался от пяти до десяти тысяч рублей. Не зря говорят — «жизнь бесценна»...

 

* * *

 

Тревога сменилась безмятежностью. Девушка уткнулась лицом в грудь Хани.

— Я думала, ты не придешь.

Они стояли у входа в красный корпус университета, где массивные колонны рассекают бурлящий людской поток на тонкие струи.

— Разве я опоздал или мог не прийти?

Виолетта еще сильнее прижалась к парню.

— Давно ждешь?

— Минуты две.

Он засмеялся, целуя каштановые волосы.

— Едем?

— Милый, я не могу. У нас собрание в три часа дня. Я только на последней полупаре узнала об этом.

— Что за собрание?

— Комсомольское...

— Что? Ты не можешь уйти?

— Я обещала, что буду. Поверь, мне не хочется оставаться на нем.

— Так не оставайся.

— Так нельзя. Я позвоню тебе вечером... Ты будешь дома?

Утвердительный, незаметный со стороны кивок головой.

— Мы встретимся вечером, хорошо? Я не могу без тебя.

Мягкие огни в распахнутых карих глазах. Ханя сел в машину. Рахит включил зажигание.

— Она что, не едет?

— У Виолетты собрание. Комсомольское.

Рахит рассмеялся:

— Ты смотри! Она еще на собрания послушно бегает. Прямо, как зайчик, попрыгала обратно.

Любитель больших скоростей вздохнул с облегчением. В ее присутствии он чувствовал себя неуютно. Почему? Быть может, из-за того, что Хане с Виолеттой было хорошо друг с другом. Слишком хорошо.

 

* * *

 

— Кто это был? — спросил культурист у Виолетты.

Вид у него был, прямо говоря, несколько потерянный.

— А что?

— Твой парень?

— Тебя это удивляет? — Виолетта смотрела на однокурсника снизу вверх.

Культурист бросил напряженный взгляд в раскрытое окно. Хотя бы порыв ветра!

— Я другим его представлял.

— Лучше или хуже?

Игривый тон смеющихся карих глаз. Длинная пауза вместо ответа.

— Виола... я наговорил тебе много глупостей. сегодня. Извини, я не со зла.

Летта удивленно захлопала ресницами:

— Ты меня ничем не обидел. Почему ты извиняешься? Что-то случилось?

Культурист отвел глаза в сторону. Неприятное предчувствие шевельнулось в девушке.

— Ничего... Виола, я знаю этого человека. Его многие знают.

 

* * *

 

Вечерняя прохлада волной облегчения протекала по телу. Солнце клонилось к крышам далеких домов, за которыми легла тонкая, как струна, линия горизонта.

Телефон не звонил. Ханя рассеянно вертел в руках авторучку, полусидя за письменным столом в кожаном кресле:

 

Полоска горизонта, как мечта —

Иду я к ней — она всегда вдали.

Скрыта во мрак заветная черта,

                   Как лик Творца на полотнах Дали.

 

Закрыл блокнот, посмотрел на часы. Немного подумав, снял телефонную трубку. Диск телефона. Длинные, ясные гудки. Знакомый голос. Брошенное по привычке «Да» на другом конце телефонного провода.

— Летта?

Тишина. Тихое:

— Я.

— Ты только что вернулась домой?

— Нет.

Долгая тягостная пауза.

— Я ждал твоего звонка.

— Я знаю.

Ханя переложил в другую руку телефонную трубку.

— Мы встретимся?

— Вряд ли. У меня изменились планы. Нужно кое-что сделать.

— Сегодня суббота.

— Ну и что?

Телефонные провода напоминают нервы, растянутые по стенам домов.

— Впрочем, я буду ехать к подруге через Крещатик.

— Тебя подвезти?

— Я сама. Спасибо.

— В котором часу ты будешь проезжать через центр?

— Может быть, через час-полтора.

— Где?

— Я буду выходить из метро.

— Где в первый раз?

— Да.

Виолетта положила трубку. Села на диван, обхватив колени руками. Склонила голову набок, не отрывая глаза от спинки стула. «Мне не жить без него». Через стену, на кухне, мать гремела посудой. В прихожей хлопнула дверь — брат вернулся домой. «Олег, почему все складывается именно так, а не иначе?» Через час-полтора диск раскаленного солнца скроется за линией горизонта. «Неужели нельзя по-другому?»

— Нельзя, — почудилось девушке, как вырвался хрип из воспаленных легких многомиллионного города.

 

* * *

 

— Отвезешь меня на Крещатик.

Рахит копошился в двигателе.

— Терпеть не могу эту дыру. Одна блатота, мусора и спекулянты вперемешку с уродами.

Любитель больших скоростей еще глубже влез во внутренности «Жигулей».

— Кончай ворчать. Надо съездить.

Рахит смахнул со лба пот:

— Надо так надо. Только вот корыто не заводится. В понедельник на техстанцию съезжу.

Ханя нетерпеливо посмотрел на часы:

— Ремонтируй. Я поехал.

Рахит, перепачканный грязью и маслом, высунул голову.

— Подожди минут двадцать. Куда торопиться? На сегодня ничего срочного нет.

— У тебя нет.

Рахит задумался:

— Одному не советую тебе туда ездить.

Ханя вспыхнул:

— С каких это пор ты будешь давать мне советы?

— Дело твое...

Юра вновь нырнул под капот. Хотел было еще что-то сказать. Обернулся. Брюнет шел к автобусной остановке.

 

 

                  * * *

 

В плотно облегающих стройные ноги джинсах и свободной голубой футболке Виолетта выпорхнула на улицу. Ее изящная хрупкая фигурка резко выделялась на фоне безликой массы прохожих. Слегка нахмурив брови, девушка с роскошными каштановыми волосами посмотрела по сторонам. Сильные руки обхватили ее сзади за гибкую талию, горячие губы прикоснулись к волосам на затылке. Резко обернувшись, девушка, обвив руками шею, притянула парня к себе. Мгновение спустя отшатнулась.

— Мне рассказали все о тебе.

В ответ внимательный взгляд, улыбка.

— Что здесь смешного?

Карие глаза широко раскрыты, словно два бездонных колодца, обращенных к чистому свету небес.

— Даже я не знаю о себе всего. К тому же других я не посвящаю в свои дела.

— Ты никому не доверяешь!

— А зачем? Каждый должен знать только то, что ему необходимо. И друзьям, и врагам знать лишнее вредно.

— Я понимаю — врагам, но друзьям... Почему?

— Им незачем лишний раз волноваться, не спать по ночам, глотать валерьянку. Тревога в чрезмерной дозе укорачивает срок пребывания на земле. Он у нас и так небольшой. Согласно статистике.

Над головами шум листвы знаменитой аллеи каштанов.

— Ты говорил, что работаешь в кооперативе.

— Я работаю в незарегистрированном кооперативе. Мы не платим государству налоги и не получаем дотаций. Нам не на кого положиться, кроме как на себя.

— У тебя есть все — деньги, квартира, машина, друзья... Все, что необходимо для жизни. Зачем тебе рисковать этим, ежедневно преступая грань закона?

— Не думаю, что у меня все есть. Это, во-первых. Во-вторых, все то, что ты назвала, я получил, преступив некую грань. Стоит мне назад повернуть, не пойти, а лишь повернуть, как я тут же все потеряю. Вокруг не только друзья.

— Еще бы! Ты снимаешь дань с кооперативов и с проституток! Ты грабишь людей. Это безнравственно!

— Мы берем деньги только у тех, кто наживался за счет других, и не трогаем вкалывающих на одну зарплату. Что же касается торговли женскими телами — это не наш профиль. Мы снимаем налог лишь с тех, кто выгоняет их на панель.

— Тоже мне, Робин Гуд нашелся! Ты наверняка после меня ездил к разным там девицам и спал с ними!

— Это что — ревность?

Девушка вспыхнула. Он угадал.

— Мне незачем тебя ревновать, потому как больше встречаться с тобой я не намерена.

Отблеском раскаленного металла блики заката отразились в глазах.

— Тебе плохо со мной? — тихо спросил он девушку.

— Нет... — так же тихо, словно кто-то подслушивал их, ответила Виолетта. — Дурочка, я полюбила тебя…

— Что изменилось после того, как какой-то кретин наговорил обо мне неизвестно что? Разве я стал другим?

Летта задумалась.

— Жить с преступником я не могу.

— Крепка мораль, — усмехнулся Ханя. — Что ты вообще обо мне знаешь и на каком основании смеешь судить? Да, я не живу по законам государства, в котором родился и вырос, но я не преступник. Неужели ты не видишь, что жить по законам нашей страны невозможно? Одни законы противоречат другим, другие — третьим, третьи просто бессмысленны. У них есть нечто общее — все они направлены на уничтожение малейшего проявления индивидуальности в человеке. Только за то, что мы дышим, нас уже можно отправлять за решетку — повод найдется всегда. Быть личностью — вот самое страшное преступление в этом обществе. Всеобщее равенство одинаково думающих индивидов — идеал коммунизма. Бедность поощряется не меньше, чем порицается богатство. Правительство шарахается от частной собственности, как от венерической болезни, и ждать от него изменений к лучшему глупо.

Я знаю — в мире есть страны и хуже, и лучше, чем наша, но мне не приходилось выбирать где родиться. Хотим мы того или нет, мы частица этой земли, но я не желаю быть частицей этого общества. Поэтому я и создал свой мир и живу по своим, более справедливым законам.

Не спеши осуждать. Не торопись уходить. Ведь это так просто — развернуться, уйти...

Легкие сумерки порывом ветра коснулись черных волос.

— Мне пора. — Робкое прикосновение рук. — Не звони мне больше. Ладно? Ты не хочешь со мной попрощаться?

Ханя молчал. Девушка медленно опустила голову. Так же медленно отошла. Чем больше Виолетте хотелось остаться, тем быстрее она уходила, почти бежала по Крещатику, главной артерии города. То исчезая, то появляясь в толпе людей.

Протяни руку — останови. Верни прошлое. Если сможешь. Еще миг и... Может быть, уже будет поздно...

Ханя рванулся за девушкой. Резкий гудок заставил оглянуться. К троллейбусной остановке подъехали знакомые «Жигули». Болезненно бледное лицо Рахита расплылось в глупой улыбке. Из машины вылез Гоша, за ним — похудевший Коротышка. Сегодня они неплохо поработали и были довольны собой.

Ханя еще раз посмотрел вслед Виолетте. Хрупкая фигурка растворилась в волнах людской реки. Только сейчас он понял, какая пропасть пролегла между ними. Другой мир звал Ханю, другая, выбранная им самим жизнь.

 


 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

ГЛАВА I

 

Сбросив с плеч армейский китель с погонами старшего сержанта зенитно-ракетных войск, Олег Ханин, удовлетворенно зевнув, вытянулся на полке двухместного купе в спальном вагоне. Час назад никто не мог дать гарантии, что ему удастся сесть в поезд, билеты на который были распроданы давным-давно. Что удивительного? Впереди октябрьские праздники.

В дороге, ведущей к Киеву, ему неизменно везло. Всем естеством он рвался домой после двухлетней разлуки, боясь больше всего на свете остановок в пути. Он это отчетливо ощутил, когда в Харькове у окошка железнодорожной кассы ему ответили: «Билетов нет и не будет».

При столь конкретной постановке вопроса одни впадали в уныние, заранее присматривая место для ночлега у стен серого вокзального здания, другие вступали в скандальные пререкания с кассиром, затем с нарядом милиции плюс бурные дебаты в толпе. Словно это могло помочь делу.

Ханин принадлежал к третьим. К тем, кто при словах «Нет мест» спокойно шел и занимал те места, которые хотел, возмущение и недовольство оставив первым двум категориям граждан.

Так вышло и на сей раз. Выждав момент, когда проводница замешкается у дверей, Олег тенью проскользнул вглубь первого попавшегося вагона. Только когда поезд тронулся и Харьков остался далеко позади, Олег с виноватой, открытой улыбкой подошел к проводнице. Двадцать пять рублей быстро уладили дело. Вагон оказался спальным, а купе — двухместным, без попутчика. В нагрудном кармане рубашки лежало рублей шестьдесят с мелочью. Для парня, получавшего на протяжении двух армейских лет около семи рублей в месяц, это были огромные деньги.

Олег был счастлив. Он ехал домой! За окном, в темноте, проносились огни фонарей, силуэты домов, слова знакомой песни звенели в ушах: «Колеса весело стучат, уже я больше не солдат...» Как долго он ждал этой осени — осени 1985 года.

 

                  * * *

 

Киев встретил Олега холодом осени, желтыми листьями, тоскливо парящими между верхушками деревьев, и унылой замерзшей землей. Парень с короткой солдатской прической неторопливо шел по Крещатику. Казалось, улыбки всех встречных девушек были обращены к нему одному. Пестрые цвета ярким потоком били в глаза, ослепляли. Он отвык от разнообразия красок. Только два цвета сопровождали его в армии — зеленый и серый. Зеленый — цвет формы, цвет армии, цвет травы за колючей проволокой армейских частей. Серый — цвет жизни вооруженных сил, цвет плаца, цвет неба над головой. Идя в толпе, Олег упивался свободой. Он еще не думал, как дальше жить. Вопросы еще не выстроились в холодный ряд, ощущение тревоги не обволакивало мысли. Что ждет впереди? Этот вопрос Олег задаст себе несколько позже.

В детстве Олег рос тихим ребенком, замкнутым в своем собственном мире. Другие дети редко входили в этот невидимый для посторонних глаз мир. Родители, отдавшие сына в детский сад, через полторы недели вынуждены были забрать его обратно. Ребенок органически не переносил дошкольные детские учреждения. Стоило родителям уйти, как розовощекий карапуз молча ложился на пол, отказываясь от еды и лежал до тех пор, пока не приезжали разгневанные родственники и со скандалом не уводили ребенка домой. Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Ребенок готов был отказаться от любимых игрушек, лишь бы не идти в ненавистный ему детский садик! В конце концов, родители капитулировали. Так Олег выиграл первую в своей жизни битву — битву за право не идти туда, куда ему не хотелось.

Сын был доволен, родители — нет. Возник вопрос, что с ним делать, куда девать с восьми утра до шести часов вечера. Оставлять дома? Это не выход. Маленькие дети должны как можно больше времени проводить на свежем воздухе.

Напротив дома был расположен прямоугольный сквер. Туда каждое утро в восемь выводили Олега и оставляли гулять одного. В час дня мама приезжала с работы, кормила ребенка и снова отправляла гулять. В шесть вечера сына забирал отец, возвращаясь с работы. Столь нестандартное решение проблемы удивляло соседей и возмущало родственников.

— Как можно бросать ребенка на улице одного? — с негодованием спрашивали у матери Олега.

— Мы договорились с сыном, что за пределы сквера он выходить не станет. С ним ничего не может случиться. Он взрослый и вполне самостоятельный человек.

— Безобразие! — не унимались родственники. Но никто не помог присмотреть за «взрослым и вполне самостоятельным человеком», которому в ту пору едва исполнилось четыре года.

Засунув пухленькие ручки в карманы брюк, Олег гулял, предоставленный самому себе. Он знал, что в любой момент может выйти за пределы сквера, но не злоупотреблял доверием мамы. Ему верили, ибо он взрослый! Так думал малыш. Как же иначе? Ведь у него была такая свобода выбора, какой не обладал никто из сверстников, живущих поблизости.

Олег одиноко гулял в сквере на протяжении трех лет. Изучать птиц, рассматривать собак, наблюдать за людьми — все это приносило подлинное наслаждение. Что может быть прекраснее, чем познание мира? Необъятного, загадочного мира, таящего в себе столько загадок и тайн! Как хотелось побыстрее вырасти и узнать все то, что ведомо взрослым...

Давным-давно прошло детство. Внешние события, происходившие с Олегом на протяжении тех далеких трех детских лет, стерлись из памяти. Однако ощущение безграничной свободы осталось в нем на всю жизнь.

 

* * *

 

Школу Олег терпеть не мог за ее догматичность и невыразимую скуку. Раздражала и ограниченность одноклассников. Олег значительно опережал их по развитию, материальным и духовным запросам. Что касается парней постарше, то у них были свои интересы, свой круг, в который мелюзгу типа Олега не принимали. Впрочем, малыш и не сильно тянулся к ним. Колоссальная библиотека, оставшаяся в наследство от деда, поражала размерами, удивляла многообразием, звала яркими старинными переплетами, отливавшими позолотой и серебром. Возвращаясь домой после уроков, Олег забрасывал ранец с учебниками в дальний угол прихожей и, закрывшись у себя в комнате, погружался в чтение полюбившихся книг. В детском сознании причудливым образом переплетались сказки Андерсена и видения Эдгара По, а позже — пессимизм Шопенгауэра и мягкая ирония Оскара Уайльда. Многое Олег не понимал, да и не мог понять в силу возраста и отсутствия жизненного опыта. Запутанное, туманное, непознанное притягивало силой хитроумного кроссворда, который (и он в это верил) им когда-нибудь будет разгадан.

 

* * *

 

Один из одноклассников Олега любил всячески коверкать фамилии, давать клички. Так, Козловецкий быстро превратился в Козла, Капустянский в Капусту, а Ханин получил сразу три прозвища: Угрюм-река, Зануда и Ханя. Первые две отпали как-то сами по себе, а вот Ханя приклеилось, как оказалось, надолго.

Олег терпеть не мог, когда его фамилию кто-то коверкал. Данный факт его унижал, вызывал чувство протеста и раздражения. Оставаясь внешне спокойным и доброжелательным к окружающим, Олег поклялся не забыть и припомнить обиду.

Случай представился спустя несколько лет — в классе то ли шестом, то ли седьмом. Антон, так звали одноклассника, сидел, свесившись вниз на подоконнике, и разговаривал с приятелем, стоящим на спортивной площадке перед школой. Олег вошел в класс, привычным движением положил на парту портфель. Хотел было сесть, и тут заметил, что в кабинете ботаники помимо него и Антона больше никого нет. Одноклассник, увлеченный разговором, Олега не видел. Ханин медленно подошел к окну, несколько раз оглянулся — класс был пуст. Резкий толчок. Олег пулей отскочил к двери, отдышался, вышел из кабинета и по лестнице спустился в столовую.

На улице — суета. Крики. «Скорая помощь». Голоса:

— Что с ним? Упал?

— Сорвался с третьего этажа...

— Я видел...

Раздраженный голос мужчины в белом халате:

— Расступитесь... Дайте пройти!

— Поломал ногу... Смотрите — на голове кровь...

— Хорошо, что живой. Вы бы лучше за детьми смотрели, а не причитали над ними. Дайте пройти!

Снова крики.

На следующем уроке во всех классах учителя строго-настрого запретили ученикам сидеть на подоконниках. Мол, вот до чего может довести расхлябанность и неосторожность! (Через дня два о запрете благополучно забыли.) Мысль о том, что Антона могли столкнуть и один из учеников имел шанс стать убийцей, никому в голову не пришла. Да и сам Антон из-за шока не понимал, как это его угораздило вывалиться из окна.

Олег меланхолично сидел за партой, подперев кулаком подбородок, не обращая внимания на происходящую вокруг суету. Лихорадочно билась мысль: «Зачем? Почему я это сделал?» Только вспомнив обиду и обещание отомстить, облегченно вздохнул, переведя взгляд на листья деревьев за приоткрытым окном. Напряжение сменилось удовлетворением от сделанного. Он мог забыть о том, что пообещал себе несколько лет назад, но не забыл. Он сдержал слово.

 

* * *

 

В детстве, в школьные годы особенно, у каждого из нас случались и конфликты, и обычные детские драки. У одних крайне редко, у других — ежедневно. Мы делали людям больно, и люди делали больно нам. Взаимодействие этих двух видов боли формировало наш характер, наше отношение к миру, к себе... В тот день, когда он вытолкнул из окна Антона, Олег не думал о том, что такое боль, принесенная им в чужую жизнь. Для себя Ханин решил этот вопрос значительно раньше. Зимой, когда ему было от силы лет пять.

 

* * *

 

Возле дома Ханина дети катались на санках с горки. Олег с завистью смотрел в окно на сверстников, а потом взял санки и вышел с мамой на улицу.

— Олежек, замерзнешь — бегом домой.

 «Почему родители так любят сидеть дома по воскресеньям?»— удивленно думал малыш, смотря маме вслед. Олег важно сел на санки, съехал с горки раз, второй... Искорки снега и льда ярко сверкали на солнце. На лицо опускались снежинки, превращаясь в капельки чистой, прозрачной воды.

— Дай покататься!

Сильные руки грубо вырвали санки. Крепыш лет восьми в спортивной шапочке уверенно сел на сани Олега и с радостным криком помчался с горки, не обращая внимания на обиженно хлопающего ресницами малыша. Спустя несколько минут Олег подошел к спортивной шапочке.

— Отдай!

— Брысь, малой...

Крепыш весело покатился вниз. Что делать? Восьмилетка был явно сильнее. Олег обратил внимание на то, что все дети спускаются на санях по одной и той же накатанной колее. В метрах пятнадцати от вершины холма колея проходила неподалеку от высоковольтной будки. Подумав секунду-другую, Ханин опустился метров на десять вниз от вершины.

Крепыш уже и не помнил, у кого именно он забрал санки. Какая разница? Настроение было чудесное. Вновь (в который раз!) взобравшись на холм, крепыш лег животом на сани. Оттолкнувшись от снега руками, помчался вниз по искристому снегу.

Как только сани поравнялись с Олегом, он резко толкнул их ногой. Много силы не нужно, чтобы немножечко изменить направление. Пролетев несколько метров, сани врезались в кирпичную стену. Крепыш с ревом вскочил и, словно ужаленный, понесся по улице, прижимая к голове ладонь правой руки. Спортивная шапочка упала на снег.

Олег забрал свои сани. Кататься больше не стал — настроение вконец было испорчено. Ханин посмотрел вслед убегающему восьмилетке, затем на окровавленную спортивную шапочку, лежащую на снегу. Наглый, высокомерный тон и жалкий, наполненный страхом вопль — и это все в одном человеке. Что изменилось в момент удара о кирпичную стенку? Проверив, не потерял ли он рукавички, Олег молча направился к дому, волоча за собой на веревочке санки. В ушах звенел крик. Капельки крови. Снег — белоснежный и чистый. Спортивная шапочка. Боль. Что же такое — боль?

 

* * *

 

Школьные годы незаметно сменяли друг друга. В десятый класс все перешли с твердым намерением взяться всерьез за учебники и по окончании школы поступить в высшие учебные заведения. Многие клятвенно заверили себя и окружающих, что уж теперь-то, на последнем году учебы, они возьмутся за голову. Энтузиазма хватило месяца на два. К зиме большинство благополучно забыло о светлых порывах учиться и только учиться. Меньшинство продолжало пыхтеть над учебниками. Ханин оставался в числе меньшинства. К началу марта ни у кого не было сомнений, что кто-кто, а он таки окончит на «отлично» школу и поступит на исторический факультет университета. Втайне Олег гордился: ему удалось вогнать себя в жесткие рамки режима. Будни незаметно перетекали в выходные, выходные — в будни. Ничто не нарушало привычное течение жизни. Не было, казалось, силы, способной изменить раз и навсегда установленный ритм. Но...

Бессознательным движением учебники отодвинуты в сторону, а вместе с ними — и жесткий ритм, и планы на будущее. Мгновение изменило привычное течение дней. В жизнь Ханина вошла Лена. Вошла стремительно, легко, уверенно. Не спрашивая ни разрешения, ни совета.

 

 

* * *

 

Это случилось в полдень, восьмого марта. Олег возвращался домой с Бессарабского рынка с чудесным букетом роз в подарок маме. Его мысли витали где-то далеко — в лабиринте математических и химических формул — и вдруг опустились на землю. Праздничное настроение прохожих, букет роз в руках, серебристый снег, яркое солнце. Олегу стало грустно и одиноко. Помимо родственников, учителей и просто знакомых, ему некого было поздравить с праздником. Неосознанное желание, подавляемое усилием воли в глубинах Я, вырывалось из затаенных глубин подсознания.

Лена выпорхнула из подземного перехода. Белокурые пушистые волосы рассыпались по ярко-голубой куртке. Полуприкрыв глаза от ослепительных лучей весеннего солнца, девушка легким движением отбросила назад непокорную челку.

— Разрешите поздравить вас с Восьмым марта.

Лена вначале не поняла, что это обращаются к ней. Застенчивая улыбка на лице парня.

— Это вам. — В протянутой руке — огромный букет.

— Мне? — Девушка улыбаясь смотрела прямо в глаза.

— С вами можно где-нибудь встретиться?

— Попробуй.

— Я позвоню?

Девушка рассмеялась:

— Звони.

Короткий разговор. Шесть цифр на клочке бумаги.

 

                                                                                                                                                    

* * *

 

Кем для него была Лена? Смутный образ из детских снов. Прикосновение Мечты. Горячее дыхание заката на пороге вечерних сумерек. Падение в бездонную пропасть Вселенной. Отблеск далеких, неизведанных звезд. Лена не умела наполовину любить. Она либо любила, либо нет. Девушке не нужны были яркие краски завтрашних дней. Превратить Сегодня в бесконечный временной отрезок, замедлить движение стрелок на циферблате часов, остановить быстротечность мгновений, наслаждаясь близостью любимого человека — в ее понимании это и составляло смысл Счастья.

Людям свойственно отказываться от реальных благ во имя благ иллюзорных. Все мы часто ищем то, что обрести, увы, не в силах. Быть может, это связано с тем, что смысл бытия заключен не в достижении цели, а в стремлении к ней, в движении по выбранному пути?

Спустя полтора года Олег провел несколько опытов. «Если мне хорошо с Леной — значит, мне должно быть хорошо и с другими». Он стал искать то, что имел, не задумываясь о том, что утратить легко, найти — трудно. Девушка первой почувствовала трещину, когда во время встреч Олег вдруг обрывал фразу на полуслове, устремлял задумчивый взгляд куда-то вдаль, туда, где бледные лучи лунного диска разбиваются о холодные волны Днепра. Они расстались без громких слов и взаимных упреков. Просто стали встречаться все реже и реже, а затем и вовсе перестали видеть друг друга.

— Я ухожу в армию, — как-то сказал Олег, допивая стакан апельсинового сока.

Лена приподнялась над постелью. Белокурые волосы коснулись груди.

— Два года. Как долго... Я буду тебя ждать.

— Зачем? Два года изменят нас, мы станем другими. За это время ты встретишь человека лучше, чем я.

— Мне не нужны лучше.

— Не стоит ломать себе жизнь.

Лена опустила голову на подушку. Отвернулась. Олег считал тогда, что поступил благородно.

 

* * *

 

Ханин ушел в армию в ноябре 1983 года. Накануне он встал в шесть утра, неторопливо проглотил завтрак, за плечо забросил рюкзак со сменой белья и отправился в военкомат. В глубине души парень надеялся остаться на Украине, но когда в Харькове их посадили в волгоградский поезд, а затем отправили в сторону Астрахани, Олег понял, что на родной земле ему служить не придется.

Армия напоминала свалку интеллектуального мусора. Олег окончательно утвердился в мысли, что лишь те поступают в военные училища, кто ни на что большее не способен. Полные профаны, не дотянувшие до офицерских званий, уходили в прапорщики.

В первый же день младший сержант дернул Ханина за рукав:

— Помоешь парашу. Чтоб все сверкало! Проверю через десять минут. Время пошло!

Олег смерил сверстника взглядом. Обычный жлоб. Наподобие тех, кого он в детстве гонял вокруг дома.

— Тебе надо — ты и помоешь.

От удивления глаза старослужащего округлились.

— Что?! Да я тебя смешаю с дерьмом!

— Скорее наоборот.

— Я... Да я...

Младшой помчался по лестнице. «Куда он так быстро?» — сразу не сообразил Олег и тут же понял, увидев знакомую гимнастерку в сопровождении рыжего сержанта покрупнее в плечах. Сомнений по поводу намерений рыжего не возникало.

— Ты, что ли, борзеть вздумал? — вопрос прозвучал с верхней ступеньки лестничной клетки. По говору — москвич. Недолго думая, Олег ответил кулаком по открытому рту:

— Я.

Рыжий кубарем покатился вниз, подмяв под себя двух солдат, поднимавшихся по лестнице.

На шум сбежалась вся рота. Впереди — старослужащие и сержанты. Новобранцы вроде Олега попрятались от греха подальше, с интересом наблюдая, что будет. Ханин исподлобья смотрел на окружающих, чувствуя, как закипает кровь в венах.

К Олегу подошел старшина роты — высокий сержант с усами.

Внимательно посмотрел в глаза, неожиданно улыбнулся:

— Думаешь, такие вещи легко сходят с рук?

Здоровый детина в грязной, промасленной гимнастерке попытался было достать Ханина сапогом между ног, но усатый придержал сослуживца:

— Не сейчас. Поговорим после отбоя.

И вновь улыбнулся. Так же неожиданно и спокойно. Детина как-то сразу обмяк, отошел в сторону.

— Они не простят, — прошептал сосед по койке после вечерней проверки. — Заведут в каптерку и...

— Спать!

Резкий окрик дежурного по роте. Новобранцы послушно нырнули под одеяла. Один Ханя остался сидеть на кровати. Сержант хотел что-то сказать, затем передумал. Позвякивая ключами, побрел в сторону оружейной комнаты.

В половине двенадцатого Олега позвали в ленинскую комнату. Небольшое в общем-то помещение вместило человек двадцать. Олег остановился у карты СССР. В кармане брюк лежала заранее припасенная отвертка.

На стуле, у дверей, сидел рыжий. По всей видимости, москвич лишился двух верхних зубов. Наматывая на правую руку ремень, сполз с крышки верзила кавказской внешности — один из тех, кому служить осталось от силы несколько дней.

— На дедушку руку поднял, щенок?..

Олег не сводил с него глаз. «Ну, ударь меня первый, ударь...» — пульсировала мысль. Пряжка ремня кипятком обожгла левую щеку. Олег отпрянул, судорожно выбросив вперед правую руку. Пробив блокнот и военный билет в левом нагрудном кармане, отвертка лишь незначительно расцарапала кожу. Кавказец, взвизгнув, отскочил, схватившись за грудь возле сердца. Не видя ничего перед собой, Олег резанул отверткой по воздуху.

— Расслабься.

Какой странный голос... Высокий сержант с усами стоял перед ним.

Если хочешь кого-то проткнуть — проткни вначале меня.

Кровь отхлынула от лица. Рассудок медленно возвращался к Олегу.

— Отвертку!

Машинально, как робот, Олег разжал руку.

— Всем спать.

Голос уверенный, спокойный, властный. Неповиновение невозможно. Старослужащие потянулись к двери.

— Если надо — будешь мыть все. Понял?

«Нет», — мысленно ответил Олег, но голос изнутри приказывал, звал. Незнакомая доселе воля заставила его покорно кивнуть головой.

— Так будет лучше.

Высокий сержант присел на край стола:

— Рассказывай, откуда ты такой взялся.

 

* * *

 

Высокого сержанта звали Андреем Захарченко. Этого необычного, замкнутого в себе и не понятого никем человека Олег запомнил на всю жизнь. Андрей обладал удивительным даром подавлять чужую волю, подобно тому, как змеи парализуют взглядом лягушек перед тем, как их съесть. Впервые о высоком сержанте заговорили, когда он еще был простым рядовым с месячным армейским стажем. Во время учебных стрельб все пули из автомата Андрея легли четко в «десятку».

Командиры недолюбливали парня, хотя им и импонировала его тяга к порядку, умение управлять сослуживцами. Вскоре Захарченко произвели в сержанты, поставив командиром отделения, затем старшиной. Со временем рота превратилась в образцовую бездумную машину, подвластную поистине дьявольской, неразгаданной воле.

Андрей не получал писем из дома, сам не писал. Как таковых друзей не имел. Ханя был единственным, кого Андрей приблизил к себе. Благодаря Захарченко, Олегу никогда не давали грязную, тяжелую работу, но друзьями назвать их было нельзя. О прошлом Андрея Олег не знал ничего. Все разговоры сводились на нет. Захарченко любил слушать и не любил говорить.

— Завтра мне возвращаться домой, — осенью 1984 года буднично бросил Андрей, тщательно погладив после отбоя парадно-выходную форму. — Не грусти, Олежек. Сам видишь: время летит незаметно. Скоро придет твой черед.

Ночь прошла, как обычно. Только вот рано утром, не говоря никому ни слова, Андрей взял из пирамиды автомат и вышел во двор. Присев на корточки, долго смотрел на птиц, парящих высоко в небе. Затем тремя выстрелами, очередью, разнес себе голову. Ни писем, ни записок после него не осталось.

Воспоминания усталыми осенними листьями кружились над головой. Олег шел по Крещатику. Отдельные эпизоды яркими красками вспыхивали в памяти, наслаивались друг на друга, тускнея, обрамленные горечью и теплотой. Одна часть осталась за чертой «до», вторая — за чертой «после» — только начиналась.


 

 

ГЛАВА II

 

Бабушка Ханина оставила внуку в наследство кооперативную квартиру на Оболони. Вернувшись из армии, Олег никак не мог разобраться (да так и не разобрался) в собственных чувствах — то ли он огорчен смертью бабули, которую толком и не знал, то ли обрадован, ведь у него появилась своя, собственная квартира! Как-никак, а в Советском Союзе это была проблема не из простых. Родители втайне вздохнули с облегчением, когда сын переехал на Оболонь. Они считали себя относительно молодыми и хотели пожить в свое удовольствие.

— Ты уверена, что мы поступили правильно, отселив Олежку? — забеспокоился в первые дни отец Ханина.

— Вот увидишь, так он быстрее женится, а обзаведясь семьей, образумится быстрее, — мать была настроена оптимистично.

— Он не из тех, кто спешит в загс, — вполголоса буркнул отец.

— Сегодня не спешит, а завтра помчится на крыльях любви. Современное поколение совершенно не похоже на наше. Все делают быстро.

На том разговор и закончился.

 

* * *

 

Ошалев от безграничной свободы, неподвластной какому-либо контролю со стороны, Олег вначале плотно сел на стакан недели этак на две. Друзья и девчонки появились незаметно, как-то сами собой — подобно тому, как появляются после ливня грибы. Квартира, бухло, веселые лица. Хозяин хаты достаточно быстро завоевал уважение и доверие местной босоты.

Когда пьянки слегка поднадоели, Олег задумался о какой-то, пусть временной, но работе. Ханя прекрасно отдавал себе отчет в том, что найти что-нибудь стоящее и высокооплачиваемое, непросто. Для этого нужно время — может быть, месяцы, может быть, годы. Поэтому, не строя иллюзий, Ханин стал искать работу попроще, пусть не очень хорошо оплачиваемую, но не занимавшую много времени — некую точку отсчета, стоя на которой, можно было бы все спокойно взвесить, оглядеться по сторонам, обдумать. Однажды в глаза бросилось объявление: «Требуется дворник». Неприметное объявление на ржавом металлическом щите. Подметать улицы? Выгребать дерьмо из мусорных урн? Чем-чем, а этим Олег никогда не занимался и (он был уверен) заниматься не станет. И все же что-то в этом объявлении было. Что — Олег не понимал. Поколебавшись с минуту, отправился в отдел кадров.

Превратиться из обычного гражданина в заурядного дворника с окладом в восемьдесят рублей оказалось не так уж и просто. Два дня Олег проходил медкомиссию: сделал флюорограмму, прошел обследование у хирурга, окулиста, дерматолога, сдал кровь на анализы. Затем заполнил кипу бумаг.

— Позвольте спросить, — поинтересовался Олег. — Если вдруг выяснится, что кто-то из моих дальних родственников случайно оказался в немецком плену лет сорок назад, меня сразу уволят или потом?

— Заполняйте анкету, и все тут! — огрызнулась белокурая дамочка с воробьиными глазками поверх размалеванных щек.

Олег заполнил. На следующее утро вышел на работу. Подметать асфальт и очищать урны парень не собирался. С метлой наперевес он бродил по территории предприятия, наблюдая за тем, что творится вокруг и чем заняты коллеги по работе в начале трудового дня.

Коллеги спали. Штат дворников представлял собой жалкие остатки человеческой глины, из которой некогда бог сдуру слепил человека. Небритые, в пожеванной одежде, они мирно доживали свой век от получки к получке. Когда на водку не хватало зарплаты, в дело шло многое из того, что медики пить не рекомендовали — от бензина до разбавленного сапожного крема. Главное — соблюдать пропорции и знать меру. Например, когда мешаешь дихлофос с остатками кем-то недопитого пива.

С коллегами удалось сговориться быстро. За две бутылки пшеничной и кило любительской колбасы участок Ханина вылизывали регулярно в течение месяца. Таким образом, проблему с трудоустройством Олег решил. По крайней мере, на начальном этапе.

Поработав немного, Олег хорошо усвоил старую как мир истину: умение организовать работу других приносит значительно больше денег, чем вкалывать самому под чью-то указку. Ведь если по трезвому разобраться, возможностей заработать сколько угодно. Весь вопрос, как реализовать эти возможности. Кто находит ответ на данный вопрос, тот получает шанс. Пусть небольшой, но все-таки шанс.

 

* * *

 

В дверь позвонили. Назойливо и протяжно. Глоток минеральной воды. Олег, не торопясь, приподнялся с дивана.

— Хорошо, что ты дома, — плешивый мужичок вкатился в квартиру.

— Чего надо, а то я сплю? — поинтересовался Олег.

— Днем? Хе-хе... Тут такое дело. Мы знаем друг друга давно.

Давно — это месяца три, как Олег перебрался на новую квартиру. Плешивый жил в соседнем подъезде. Познакомились случайно, как обычно знакомятся соседи по дому. Зная, что Олег живет один и у него бывает весело, как-то зашел с бутылкой — не с кем было распить, да пару раз с подругой, так как вести ее больше некуда было. Вот и все, что скрывалось за словом «давно».

— Буду говорить начистоту...

Судя по бегающим глазкам и упитанному подбородку, к категории «искренних» плешивый не относился.

— Приятель мой приезжает. В гостиницу селить его как-то не с руки, а дома у меня всякое-такое... сам понимаешь...

Что «всякое-такое» и «сам понимаешь», Олег не понял, но перебивать не стал.

— Так я подумал, может, он у тебя перекантуется несколько дней? А?

Плешивый вытянул вперед лысеющий череп, заглянул Олегу в глаза. Ханин равнодушно пожал плечами.

— Для тебя он друг, а для меня посторонний.

— Ну зачем же ты так? Отличный парень, я тебе отвечаю! К тому же в долгу не останусь...

Олег задумался. С одной стороны, чужой человек ему и даром не нужен, с другой... Ханя все равно один в квартире.

 

 

* * *

 

Приятель плешивого, лет сорока, с лицом, как у откормленного поросенка, и глазами, умными, как муравейник, аккуратно поставил на табурет яркую спортивную сумку с надписью «Puma».

— Леша, — представился гость, по-свойски сняв обувь. «Что у них может быть общего?» — первой мыслью пронеслось в голове у Олега. Плешивый заискивающе носился вокруг плотно сбитой фигуры приятеля высотой в метр девяносто, пока Леша с открытой улыбкой не брякнул:

— Кончай мелькать — глаза устали с дороги, — и пояснил: — С детства в поездах уснуть не могу. Едешь, бывало, смотришь в окно — деревья мелькают, столбы... Так то в дороге, а тут лысая голова сверкает, как кремлевские звезды. Надоело.

Плешивый раскашлялся и растворился за дверью.

 

* * *

 

Леша оказался на редкость спокойным, уравновешенным человеком. Днем он, как правило, спал. Регулярно смотрел по телевизору передачу «По сводкам МВД СССР». Почитывал Библию. Из дома не выходил. Разве что каждое утро бегал в спортивном костюме за продуктами на базар, после чего ложился спать и спал до глубокого вечера. С вечера до утра неслышно бродил по квартире, таскал гири («для здоровья подкачать мышцы не вредно»), непрестанно звонил, после каждого звонка аккуратно складывая в стопочку деньги у телефонного аппарата. Москва, Ленинград, Казань, Ереван, Владикавказ... Города менялись, как в красочном калейдоскопе. Необычный образ жизни, обилие звонков в такое количество населенных пунктов страны и непонятно откуда берущиеся деньги — все это говорило о незаурядной личности гостя. Олег ничего не спрашивал, считая, что каждый имеет право жить так, как считает нужным, и никто не смеет лезть в чужую душу со своим любопытством. Леша по достоинству оценил умение Хани не задавать лишних вопросов. Особенно после того, как вслед за несколькими днями пролетело несколько недель. Уезжать из Киева гость явно не собирался.

 

* * *

 

В Ленинграде холодные зимы. Тем не менее 17 января 1982 года Леша рванул из Питера через всю Россию в домашнем махровом халате, предварительно нырнув в ближайший сугроб из окна третьего этажа. И дело было вовсе не в любви к острым ощущениям. В другой ситуации Леша не то что с третьего, с первого этажа бы не выглянул в такую погоду. Но... Пути господни воистину неисповедимы. Чтобы лучше понять состояние Леши в те дни, нужно вернуться в осень восемьдесят первого, когда в один и тот же день было ограблено несколько крупных организаций города Ленинграда.

Не знаю, может быть, в наши дни что-то и изменилось, но в начале восьмидесятых далеко не все деньги перевозились вооруженными инкассаторами. Почему-то считалось, что в дни зарплаты охрана для магазинов и заводов нужна, а вот учреждениям типа общеобразовательных школ это вовсе необязательно. Никто не задумывался над тем, что совершенно заурядное учреждение с облезлыми стенами может получать приличные деньги на зарплату и премии сотрудникам. Как правило, за деньгами шла тучная кассирша, да еще директор конторы давал ей в помощь одного или двух рабочих, которые, не будучи материально заинтересованными лицами, глубоко плевали на содержимое сумок. Какая разница, что нести — деньги, бланки документации или запчасти для колхозного трактора?

Лично меня всегда удивляло, почему воры так редко пользовались подобной беспечностью? Неужели причина в том, что грабить жэки непрестижно и унизительно? Другое дело — мечтать о швейцарских банках и лезть в тщательно охраняемую сберкассу, а затем взахлеб рассказывать о «подвигах» соседу по нарам. Все-таки есть какая-то изюминка в романтических душах.

Леша сделал ставку на элементарную халатность, и расчет оказался верен. Два месяца он просчитывал кассиров и инкассаторов из различных организаций, изучил структуру и деятельность двадцати трех предприятий. В конечном итоге отобрали четыре варианта. Для дела требовалось двенадцать человек на четырех автомашинах. На каждый вариант два непосредственных исполнителя и по одному шоферу. Подбирать людей для предстоящей работы Леше помогал Зосик — старый друг и подельник еще со времен Лешиной третьей отсидки.

Станислав Ежи Лец не зря говорил, что мать преступления глупость, но отцы ее часто бывают гениальны. Все было до банальности просто, и выручка в размере 2 473 286 рублей благополучно перекочевала на одну из ленинградских квартир. Деньги решили поделить не сразу, а несколько позже — когда все поутихнет. Где именно их спрятали, знали два человека: Зосик, взявший на себя роль кассира, и непосредственно Леша.

8 декабря 1981 года Зосик исчез. Мало кто обратил бы на это внимание — Зосик и раньше любил сесть на иглу, но Леша забил тревогу:

— Где деньги — кроме Зоси не знает никто. Он не имеет права исчезать из виду надолго.

За стокилограммового Зосика, чью грудь и спину украшали репродукции с картин великих художников, особо не беспокоились. Наверняка на квартире у какой-нибудь проститутки. Однако дни шли, а Зосик не появлялся. Вывод напрашивался сам собой: Зосик с деньгами сквозанул в неизвестном направлении, хоть это и было неумно с его стороны.

В те дни ленинградские оперативники прочесывали квартал за кварталом. Поднятые на ноги осведомители из числа отпетых уголовников рысачили по всем питерским тусовкам, к делу подключились сотрудники госбезопасности. Тщетно. Между тем автор и участники дерзких налетов не собирались никуда прятаться. Ни один из них не уехал из города и не отсиживался на хате. Взбешенные от злости, параллельно с милицией они носились в поисках бывшего друга. Интересы уголовного мира и органов власти совпали. Казалось, полгорода ненавязчиво двинулось мозгами, включая начинающих жуликов, валютчиков и закоренелых спекулянтов — все бросились на поиски денег.

Зосика нашла парочка влюбленных студентов. Полуразложившийся труп выловили из Невы и по татуировкам установили личность. Для милиции появилась новая пища для размышлений, а уголовка наткнулась на бетонную стену. На Зосике обрывалось если не все, то многое. Взгляды обратились к Леше — он единственный, кто обязан был знать, где находятся деньги и в этом случае только он выигрывал от гибели Зоси.

Известный вор, занимавший не последнее место в преступной среде, вынужден был с позором бежать из Ленинграда, чудом сохранив свою шкуру.

От милиции спрятаться можно — она думает не головой, а ногами. От врагов спрятаться сложнее. У них есть более серьезные основания для поиска. Но вот куда спрятаться от тех, кто еще вчера считался близким другом? Им-то известны все запасные пути. Отрезанный от внешнего мира, Леша судорожно перебирал в уме знакомых десяти, а то и двадцатилетней давности. Сжав руками виски, он напряженно думал в прокуренном купе вагона Ленинград — Ростов-на-Дону. Утром — король, вечером — нищий. Что ждало его впереди? Годы скитаний среди малознакомых и вовсе незнакомых людей, для которых его имя — не более чем пустой звук. Годы животного страха быть узнанным, пойманным, опущенным и убитым.

 

* * *

 

Как-то, вернувшись домой, Ханя застал Лешу в приподнятом настроении.

— Олежек, где тебя носит весь день? Дружеский хлопок по плечу.

— Хорошие новости, и смотри кто мне их привез!

Олег заглянул в комнату, ожидая увидеть живой кубометр два на два с тяжелым подбородком и стальными глазами.

— Оля, — покраснев, выдохнула хрупкая девушка, завернутая в одеяло.

— Сегодня же возвращаюсь домой.

Леша говорил не переставая. Впервые за полтора месяца Олег видел гостя таким разговорчивым.

— Веришь, столько лет прошло, как уехал из Патера, а до сих пор не могу привыкнуть. Ведь это МОЙ, понимаешь, мой город.

— Летний сад, Зимний дворец, Невский... Слышал много, а бывать не приходилось.

Леша рассмеялся:

— Слышал? Ленинград надо видеть, жить в нем, дышать им, чтобы понять, что Питер есть Питер. Это исконная столица России.

— А Москва?

— Что Москва? В Москве-то натуральных русских раз-два и обчелся. Так, смесь славян, азиатов, евреев. Хотя надо отдать должное москвичам — бабки они поднимают большие.

Леша всегда верил, что рожден под счастливой звездой. Не имея ни малейшего шанса, верил, что вернется в Питер хозяином — рано или поздно. Оля привезла в Киев отмену смертного приговора.

Сгнившие от сырости и изъеденные крысами деньги нашлись на чердаке Зосиного дома. Это автоматически означало, что Леша оправдан, что он не виновен ни в смерти Зосика, ни в исчезновении денег. Мало того, теперь Леша имел полное право требовать компенсацию за причиненный моральный ущерб. Злые языки, однако, утверждали, что это умелая инсценировка по указанию Леши: по находке невозможно было определить, сколько изначально там находилось денег. Вопрос о причинах Зосиного ухода от дел также оставался открытым.

 

                  * * *

 

Киев. Аэропорт Борисполь. До вылета — сорок минут.

— Возьми за квартиру, — стопка денег в руке.

— Какие между друзьями могут быть счеты?

— Неплохие у тебя задатки, Олег, и пацанов немало крутится вокруг светлой твоей головы. Только живешь ты на-а-амного ниже своих возможностей. Зря.

— Не было кому подсказать.

— Теперь будет. Поверь, в чем-чем, а в людях я разбираюсь. Кого ценю — не забываю.

Сплелись в рукопожатии руки.

— Кто знает, увидимся ли?

— Не сомневайся.

Оля шла к трапу, положив руку на плечо Леши, легкой, изящной походкой удовлетворенной самки, схватившей добычу. Тонкие пальцы паутиной оплели основание шеи.

 

                  * * *

 

Мысли повисли плетьми. Напряженную атмосферу, рожденную гостем, развеял весенний ветер, как только за Лешей захлопнулась дверь. Не было больше бесконечных звонков во все концы Советского Союза, долгих разговоров ни о чем и в то же время обо всем на свете, заканчивавшихся далеко за полночь.

Будничная жизнь, хромая, плелась по улицам вечернего Киева, равнодушно ставя знак равенства между Вчера, Сегодня и Завтра.

Олег тряхнул головой. Он не хотел жить, как бегущие на работу и с работы фигурки в серых будничных робах, не хотел заживо гнить в четырех стенах квартиры и раз в месяц покупать для кого-то колбасу в придачу к водке. Ханин стремился жить иной жизнью, где красивые женщины ценят силу и ум, а мужчины мужественны и честны. Есть ли он, такой мир? Интересно, обрел ли Андрей Захарченко, также мечтавший жить в таком мире, то, что хотел, раскроив череп пулями из автомата?

Пустота выталкивала Ханю из дома, звала на улицы города, в бурлящий поток живых тел, растекавшийся рваными струями по телу Киева. Тревога кошачьей походкой пробежала под сердцем.


 

 

 

ГЛАВА III

 

 

Обычный апрельский день. Темная весенняя ночь. Маленькая комнатушка, увешанная десятками плакатов с изображением импортных автомашин. На паркете — сковородка с котлетами. Бутылка водки рядом со стаканом воды.

— Ума не приложу, как я тогда не разбился...

Смахнув со лба волосы длинной и бледной рукой, парень плюхнулся в кресло.

— Еще по одной.

Горлышко бутылки наклонилось над рюмкой.

— За удачу!

Рюмки пусты. Горячей волной влага обволакивает желудок. «Был я в жизни удачлив, но счастья не знал», — затянул белобрысый.

— Слышь, Юра, пойду я. Поздно уже.

Ханин, шатаясь, поднялся. Белобрысый слабо протянул руку.

— Пока... Еще посидим?

— Куда сидеть? Спать пора.

— Пора, — эхом ответил Рахит, сворачиваясь калачиком на кушетке.

— Так я пошел.

Болезненно худая тень с восковым лицом мирно посапывала, уткнувшись коленом в сковородку с котлетами.

— Юра...

Ханя стоял у двери.

— А?

— Звони.

— Угу... — то ли ответ, то ли отголосок сна.

Вечерняя прохлада приятно освежила лицо. Олег не спеша брел домой. «Хороший парень, но пить не умеет, — о белобрысом. — Здоровья ноль, а за рулем — гений».

Странно задрожал воздух. Ветер затих. Олег удивленно оглянулся. Прислушался. Посмотрел на часы. Половина второго. Ничего необычного. Заурядная весенняя ночь.

 

                  * * *

 

Пройдет время, и об этом будут написаны сотни книг в разных уголках планеты. О том, как 26 апреля 1986 года в 1 час 24 минуты по московскому времени взрывная волна выбила тысячетонную крышу реактора на Чернобыльской АЭС и рассекла здание исполинским ударом. Трагедия потрясла человечество, но не советское правительство во главе с Горбачевым. Взрыв, повлекший за собой гибель тысяч невинных людей (а не 31 человека, как утверждала официальная пресса), по сути, был неизбежен, ибо он являлся звеном в логической цепи развития «развитого» социализма. Вопрос состоял только в том, где и когда это произойдет, а вовсе не в том, возможно случившееся или нет.

Пламя взрыва, проникая сквозь поры человеческой кожи, осветило людские души. Мир увидел истинные лица правителей одной шестой части земной суши. Политика обновления, демократии, ускорения и реформ постепенно вырождалась в фикцию, ведущую к кризису девяностых. Да иначе и быть не могло. В жилах Горбачева текла все та же кровь, что и в жилах всех предыдущих вождей Страны Советов.

Только 28 апреля правительство СССР робко признало факт взрыва. На улицах Чернобыля, Припяти и Киева по-прежнему играли дети, которым суждено будет умереть от болезней, вызванных взрывом. Они не попадут в статистические отчеты, ибо не погибли непосредственно в момент катастрофы. Что будет потом, никого не интересовало. В то время, когда в Бухаресте прокоммунистический режим Чаушеску отменил первомайские демонстрации, заменив их митингами в закрытых помещениях, когда в странах Западной Европы родители запрещали детям играть под открытым небом, в Киеве (до эпицентра взрыва по прямой не более 100 километров) с особой помпезностью праздновали Первомай. Плевать на здоровье рабов. Вот они идут — счастливые, мимо трибун, машут цветами. Всему миру покажем, как у нас легко дышится! Зачем кому-то думать о том, что отравлены вода, пища, земля?.. Удел рабов — работа. Во имя благородных идей Октября. Во имя светлого будущего.

Масштабы трагедии стали известны спустя несколько дней, после майских праздников, когда родственники высокопоставленных лиц выехали из опасного города и прилегающей к нему области. Киевляне пережили истинный шок, узнав о том, насколько тяжелы могут быть последствия аварии. Из ряда населенных пунктов, расположенных в непосредственной близости от Чернобыля, вывезли более ста шестидесяти тысяч человек. Спустя время выяснилось, что многих переселили из менее в более засоренные радиоактивными осадками зоны. Уровень информированности о происходящем фактически равнялся нулю. Дозиметров хронически не хватало. Более того, власти отбирали у населения существующие дозиметры и уничтожали их, якобы для того, чтобы не сеять панику. На самом деле это еще больше усиливало и без того депрессивные настроения населения. Люди поняли только одно: нужно бежать. Чем быстрее, тем лучше. Куда угодно, лишь бы подальше от Киева. Люди бросились на вокзалы, в аэропорты. На руках цены на билеты возросли до астрономических высот. «Бежать», — единственная мысль стучала в висках.

В определенные часы по радио передавалась радиационная обстановка. Люди останавливались на улицах, протискивались сквозь толпу поближе к репродуктору, ловя каждое слово диктора.

К одной из таких толп подошел сухощавый старик, остановился возле Ханина, вытер высокий лоб застиранным носовым платком:

— Когда-то я уже это видел, сынок, — обратился он то ли к Олегу, то ли к кому-то еще. — Во время войны, — тихий спокойный голос. — Точно также люди собирались на улицах возле радиоприемников. Молча стояли. Ждали добрых вестей.

 

                  * * *

 

Телефонный звонок неприятно резанул слух, прервав сон. Олег нащупал ногой тапочки, перенес телефон поближе к постели, снял трубку.

— Спишь?

Знакомый голос издалека, словно со дна колодца.

— Сплю. Леша, ты что ли?

В ответ смех.

— Похоже на то. Здорово, Олег!

— Я думал, ты меня уже и забыл.

— Не в моих правилах забывать хороших людей. Что у вас там взорвалось?

— Реактор на атомной. Тут такое творится! Люди на вокзалах живут, лишь бы выехать хоть куда-нибудь.

— Ты-то на месте. Чего не сорвался?

— Билет на Львов достал только на завтра. На раньше не получилось.

— Билет порви.

— Что?

— Слушай, что говорю. Сиди на месте. Мы с ребятами подъедем к тебе. Деньги есть?

— Так... — Олег замялся. — Немного.

— Мы подвезем. Говоришь, киевляне выезжают?

— Да, практически все.

— Чудненько. Сними три-четыре квартиры. Желательно с обстановкой победнее и попросторнее. Найди толковых водителей на двух легковушках, для начала, и фургон. Типа того, в котором хлеб возят. Не жлобись, когда деньги будешь обещать людям. Все будет оплачено. Понял?

Олег не понимал. Ничего. Какой фургон? Зачем квартиры? Надо быть полным идиотом, чтобы в такое время ехать из Питера в Киев.

— А...

— Объясню по приезду, — грубо оборвал знакомый голос. — Ты все понял?

— Все.

— Сделаешь? — В голосе нотки сомнения.

— Да... попытаюсь.

— Попытайся, — в Лешином голосе зазвенел смех. — Сказал «да» — сделать обязан. За базар надо уметь отвечать. Словом, сделаешь все как надо, ты в доле. Жди.

Короткие гудки. Олег положил трубку. Задумчиво посмотрел на телефон. Вышел в ванную, сунул голову под струю холодной воды.

 

                  * * *

 

Леша не заставил себя долго ждать. На четвертый день в дверь позвонили.

— Выглядишь что-то паршиво. Позавтракать не забыл? — вместо приветствия обронил гость, вваливаясь в коридор в сопровождении седовласого мужика и не в меру подвижного сверстника Ханина. — Все сделал?

— Колеса есть, водители тоже. С квартирами туговато. Снял только одну. Пока. Зато трехкомнатную с высокими потолками и в центре города.

Леша заулыбался:

— Умница. Что я говорил? — обратился к сверстникам. — Есть еще люди дворянского воспитания. Сказал — сделал!

Седовласый непринужденно зазвенел на кухне чайником, хотя его туда никто не звал. Нервный хмыкнул что-то под нос, распаковывая синюю спортивную сумку.

 

                  * * *

 

Ничто так не объединяет людей, разных по возрасту, вере, жизненным целям и интересам, как деньги. Как бы там ни было, деньги — символ благополучия, уверенности в завтрашнем дне. В некотором смысле, деньги — это свобода. Они дают шанс прожить так, как хочешь, а не убивать жизнь на зарабатывание хрустящих бумажек с тем, чтобы потратить накопленное во время обеденного перерыва между двумя половинками рабочего дня.

Сами по себе деньги не могут быть ни хорошими, ни плохими. За одну и ту же купюру можно купить орудие для убийства и лекарство для тяжелобольного человека. Вопрос в том, на что именно тот или иной человек тратит деньги и как относится к ним: как к цели или как к средству для достижения цели.

В последующие месяцы после приезда Леши Ханин столкнулся с таким количеством людей, с каким он не сталкивался ранее за всю свою жизнь. Гоша, Владик со стаей малолеток, баба Валя — они и многие другие появились на горизонтах Ханиной жизни именно в этот период. Леша, обладая незаурядным талантом руководителя, смог заставить вращаться всех тех, кто попадал в его поле зрения, в нужном направлении и с очевидной выгодой. Что любопытно, сам Леша всегда оставался в тени — внешне все исходило от Хани. Приходилось только удивляться, откуда у парня столько денег, связей, возможностей, сил...

Идея Леши была предельно проста. Я бы даже сказал, примитивна. Другое дело, что никто другой не додумался до нее в подобных масштабах в те майские дни. Основная мысль заключалась в том, чтобы скупать все, что попадалось под руку: импортную мебель, аппаратуру, ковры, антиквариат... Все! После чернобыльской аварии в Киеве царила паника. Люди продавали имущество фактически за бесценок. Им нужны были деньги. Многие считали, что в Киев они уже не вернутся.

Снятую Олегом трехкомнатную квартиру быстро завалили вещами. Пришлось искать ангар в черте города. Невзирая на то, что лишь ограниченные партии товара удалось переправить в Ленинград и Москву, Леша продолжал вкладывать деньги.

— Олег, посмотри на вещи трезво, — рассуждал как-то Леша поздно вечером, мешая ложечкой сахар в чашке с кофе. — Никто никуда не денется. Деньги у людей закончатся, паника тоже. Все в Киев вернутся, даже если от радиации подохнут все тараканы на Украине. Недаром население страны находится под домашним арестом. Зря, что ли, для советских граждан существует прописка? Без прописки на работу не примут, жилье не дадут. Воровать умеют не все. Поэтому, кто где прописан, тот туда и вернется. Если не сплавим товар в Россию, продадим здесь, тем, у кого и купили. Как там у Маркса? Деньги тире товар тире деньги плюс прибыль.

Леша упивался собственным величием.

Параллельно с куплей, продажей, перепродажей седовласый и юный напарник из Ленинграда, умело направляя местную блатоту, добросовестно обходили квартиры отъехавших граждан. Во всеобщей суете до квартирных краж у милиции руки не доходили, а поиск если и велся, то, судя по всему, безрезультатно.

 

                  * * *

 

Когда именно появился человек с мягким и усталым голосом, Ханя не помнил. Быть может, в тот день, когда из Припяти приехал Юра Рахит?

 — Еле ноги унесли, — облегченно переведя дыхание, любитель больших скоростей упал на диван.

 — Из Припяти — ничего. Даже в город не въехали, — отозвался седовласый. — Так, объехали близлежащие церкви. В рюкзаке — иконы, церковные книги.

— А это еще что? — удивленный Леша достал увесистую подшивку «Плейбоя», аккуратно вложенную в разорванный полиэтиленовый пакет.

— Захватили с собой, чтобы тебе и Хане не было скучно.

Все засмеялись, кроме парня, сидевшего в кресле. Тогда Ханя впервые обратил на него внимание. Кто он? Откуда? Белокурые волосы, короткая спортивная стрижка, голубые глаза. Мягкий усталый голос выражал не столько внутреннее состояние, сколько отношение к окружающему миру. Казалось, у такого человека не может быть ни врагов, ни друзей, ни тех, кого он смог бы полюбить, ни тех, кого он возненавидел бы. Ко всем, ко всему ровное, дружеское отношение избалованного жизнью и уставшего от нее человека.

 

               * * *

 

 — Деньги, не вложенные в дело, мертвы, — любил повторять Леша. — Точно также и люди. Пока находятся в движении, пока бегают, барахтаются в своих проблемах, делают какое-то, пусть даже и не нужное никому дело, в них бурлит жизнь. Стоит только остановиться, дать заплыть мозгам жиром — и сам не заметишь, как окажешься под двухметровым слоем земли в ящичке из десяти досок.

Незадолго до Нового года Леша, объяснив каждому, что нужно делать и отправив машины в город, остался с Ханей наедине.

— Олежек, — вкрадчиво, но достаточно жестко начал Леша, положив ноги на кухонный стол. — Помнишь, кем ты был год, да какой год, полгода назад?

— К чему это, Леша?

— Да так... Хотел было напомнить, вдруг ты забыл? Люди, вчера считавшие копейки, а сегодня разбрасывающиеся десятками тысяч, опасные люди. Как правило, у них короткая память и короткая жизнь.

Олег напряженно молчал.

— Почему ты стал зарабатывать так много? Потому что ты скрупулезно выполнял все то, что я тебе говорил. Разве не так? Так. Если ты и дальше хочешь получать хорошие деньги, то в дальнейшем не просто должен, а обязан выполнять все, что я сочту нужным. Я здесь хозяин. Согласен?

— Конечно.

— Видимо, я в тебе не ошибся и не зря поставил над всеми, отведя для себя скромную роль твоего старшего друга, к делам имеющего весьма и весьма косвенное отношение. Так, иногда дающего добрые советы. — Леша, не скрывая, упивался собственным величием. — Ради общего дела нужно, чтобы хозяином считали тебя. Завтра вечером общий сбор. Тебе придется основную часть прибыли разделить между всеми, и ты разделишь ее. Имей в виду, кое-кто, быть может, выразит недовольство, но это тебя не должно волновать.

 

                  * * *

 

— Ты обещал всем равную долю, — возмущенный Гоша вскочил со стаканом в руке.

— Правильно, — спокойно ответил Ханя. — Вы все со мной в равной доле. Двадцать пять процентов отстегиваем на общак. Оставшиеся деньги делим поровну — половина мне, половина всем остальным.

— За такой дележ знаешь, что могут сделать? — седовласый скрестил на груди руки. Леша зло ухмыльнулся:

— Спорить глупо. Ханя полностью прав. Идея его, деньги тоже. Он всех нас свел и позвал в долю.

Седовласый с опаской скосил глаза на парня с мягким и усталым голосом, молча переместившегося за его спину.

— Ханя живет по понятиям, и я со своей долей согласен.

Стопка денег перекочевала в Лешин карман.

 

                  * * *

 

Глухая ночь. Время между тремя и четырьмя часами. Время, когда спят все — довольные жизнью и проклинающие ее, трусы, поеживающиеся от страха, и храбрецы, выпячивающие грудь от сознания собственной силы.

Две тени в приглушенном свете настольной лампы.

— Все чисто. Прямо, как в сказке, а говорят, что мечты не сбываются, — Леша по-отцовски потрепал Ханю по голове. — Деньги?

— Здесь.

Отложенная сумма на общак и доля Олега перекладываются Лешей в спортивную сумку.

— Это твое. — Леша бросил кулек с деньгами на письменный стол. — Так будет справедливо.

Он выпрямился, вопросительно сверля Ханю муравьиными глазками.

— Как ты разделил, так и будет. Тема твоя.

Олег беспристрастно поджал губы. Черные волосы волнами упали на лоб.

 

                  * * *

 

С утра было много звонков. После обеда — звенящая тишина. Олег лежал на диване, забросив за голову руки. Глаза устало изучали трещины на потолке. Лень, опустошенность. Как у легкоатлета, когда финишная черта и рев трибун остаются за липкой от пота спиной.

Звонок в дверь. «Пошли они все, — Олег не шевельнулся. — Будем считать, что меня нет».

Кто-то не хотел так считать. С легким скрипом отмычка вошла в дверной замок. Через несколько минут дверь отворилась.

— За такую манеру приходить в гости тебе сразу проломить череп или потом? — Ханя приподнялся на локте.

— Все сказал? — мягкий и усталый голос.

— Все.

— А слово «спасибо»?

— За что?

— Хотя бы за то, что хоть кого-то интересует, жив ты или, может быть, уже нет, — в голосе ни волнения, ни угрозы. Белокурые волосы. Голубые глаза. — Леша красиво подставил тебя. Он чист как стекло.

Человек с мягким и усталым голосом небрежно провел пальцем по краю хрустальной вазы.

— С блатными тебе разбираться. За то, что было, что будет... Конкуренты никому не нужны, богатые конкуренты — особенно. Не говоря уже о тех, кто содержит стаю, изображая из себя вожака. К тому же все знают, что у тебя денег ой как много... Впрочем, я думаю, их у тебя нет вообще. Так, пустяки.

Пауза.

— Рано или поздно и с мусорами придется тебе говорить, а не Леше.

— Что тебе нужно? — перебил Ханя.

— Мне? Еще не придумал. Получаю моральное удовлетворение от беседы с тобой. Леша, в принципе, неплохой мужик. Только чуточку жадный. Он показал всем, что деньги твои, а не его. Почему? Потому что после скитаний у Леши более двухсот тысяч быть не могло. Он же вложил в дело не менее четырех миллионов. Загадочно. К слову сказать, Зосика зря он пришил. Это было недальновидно и глупо.

— По тому делу на Леше нет крови.

— Не будь наивен. Только дите с соской в зубах может поверить в маскарад с найденными остатками денег.

— Все поверили, а ты нет?

— Люди верят в то, что выгодно им. От Лешиного возвращения в Питер в качестве безвинно пострадавшего ягненка выиграли многие, очень многие. Когда появляется понятие выгоды, на многое закрывают глаза, лишь бы был повод.

— Это меня не касается.

— Ошибаешься. Я вот зачем пришел. Леша объявил, что далеко и надолго собирается уезжать, что, возможно, даже уйдет на покой. Это, впрочем, не удивительно. С такими деньгами можно и благотворительностью, шутки ради, заняться. О дальнейших Лёшиных планах не знает никто, но билеты на поезд ему наверняка покупал ты. Я не спрашиваю, куда конкретно он едет. Меня интересует, когда и номер вагона.

— Зачем?

— Хочу попрощаться со старым другом.

— Я не покупал Леше билеты.

Гость вздохнул, приподнялся. Взялся за ручку входной двери.

 — Жаль. Тебе не повезло больше, чем мне.

 

                  * * *

 

Солнце приближалось к крышам домов. Олег напряженно думал, устремив глаза в потолок. Телефонный звонок заглушил звук включенного телевизора В трубке знакомый голос:

— Не разбудил? Нет? Алло! У тебя ничего не изменилось?

                   Помедлив, Олег склонился над письменным столом.

— Изменилось. — В телефонной трубке скрип проводов, шаги десятков тысяч прохожих. — Леша уезжает сегодня. Двенадцатый вагон. Пятое место.

На экране телевизора стайка детишек несет охапки цветов к подножию памятника основателю первого в мире социалистического государства. Счастливые дети. Сытая жизнь. Светлое будущее.

 


 

 

ГЛАВА IV

 

Ахмед не имел причин для беспокойства. Туманные разговоры о малопонятном кризисе, который якобы ждет страну в обозримом будущем, особо не волновали седовласого осетина. Введение сухого закона в 1985 году и последовавшая вслед за ним антиалкогольная пропаганда, послужившая мощным толчком для развития наркобизнеса, дали Ахмеду такие деньги и власть, о которых он раньше мог только мечтать. «Мальчики недостатка в клиентах не ощущают» — любил повторять Ахмед, демонстративно перетасовывая при друзьях пачки денег. В Киеве Ахмед чувствовал себя вольготно. Совсем не так, как на родине, в Южной Осетии, где его воспринимали как заурядную шестерку в колоде меченых карт.

 

 

 

                  * * *

 

Олег проснулся от крика. Кто-то визжал, выл, мычал. Очень громко и где-то совсем рядом. К истошному крику «Убивают» добавился звон разбитого стекла, треск то ли мебели, то ли двери. Взгляд упал на часы. Шесть двадцать утра. Набросив на плечи рубашку, Ханин выглянул в окно. Плотный мужичок из соседнего подъезда, в разорванных семейных трусах, забаррикадировался на балконе, отчаянно отражая натиск парней, пытавшихся его оттуда извлечь. Полусонные жильцы соседних квартир с любопытством наблюдали, шумно комментируя происходящее.

Милицейский «бобик» подъехал к подъезду. Шум в квартире затих на какое-то время, затем вспыхнул снова. Всех — и атакующих, и обороняющихся — увезли, запихнув в один и тот же уазик. Олег ожидал увидеть среди нападавших отмороженных на всю голову квадратов с грудой перекачанных мышц, а вместо них оказались худощавые до неприличия малолетки с перепуганными глазами.

 — Им бы мороженое после уроков жевать и в пионерский галстук сморкаться, а не шастать по квартирам с утра, — смачно ругнулся сосед этажом выше.

Громко зазвонил телефон.

— Ханя, Барана вчера взяли, — звонил Владик. — Обкурился до струганины и пошел телок снимать. Надо вытаскивать.

— Мы ему не бюро добрых услуг.

— Сядет ведь.

— Что ему шьют?

— Мелкое хулиганство. Похоже на то.

«Не в те ворота начинается день», — раздраженно подумал Олег, возвращаясь под теплое одеяло.

 

                  * * *

 

На Барановского невозможно было смотреть без улыбки. Как ни странно, Вова впервые в жизни попал в милицию. Весь его вид говорил о глубоком раскаянии, взывал о помощи и сострадании. Выражение лица ну никак не вязалось с внешностью боксера-тяжеловеса. Контраст настолько резал глаза, что даже следователь не мог удержаться от смеха.

Впервые Олег увидел Барановского у спортзала, где Владик в перерыве между пьянками повышал спортивное мастерство. Несколько позже — на фото в газете «Советский спорт», кажется, на последней странице. Затем всякий раз в обществе Владика. Страстный поклонник белоснежных рубашек таскал боксера по Киеву, как елочную игрушку, порой без всякой на то нужды. Впрочем, для Вовы не существовало особой разницы, за кем перемещаться в пространстве. «Я там, где деньги», — с заносчивой улыбкой повторял Барановский. Деньги же у Владика были.

 

                  * * *

 

Шторы, выгоревшие на солнце. Убогая обстановка. Одежда — и та стоит дороже. Дело вовсе не в том, что у хозяина квартиры нет денег. Жить в грязи привычнее. Такой человек и дворец превратит в помойную яму. Невзирая на пристрастие к белоснежным рубашкам.

Владик лежал на тахте, равнодушно наблюдая, как голубоглазая блондинка с обалденно тонкой талией целует кончики пальцев на его ногах. Пару минут назад он звонил Хане. На этом волнения Владика о судьбе боксера благополучно закончились. Ханя вытащит Барана. У него деньги, связи... А не вытащит — черт с ним, найдется другой кретин за месячную зарплату двух уборщиц в уборной, отпрыгавший полжизни на ринге. Что- что, а дебилов хватает. Правильно Ханя сказал: «Ваше дело исполнять, мое дело — думать». Владик перевернулся на живот. Приказал:

— Сделай массаж.

Женские руки послушно стали растирать спину.

— Вот так. Пониже, — Владик удовлетворенно зевнул. — Как ты думаешь, что мне больше всего нравится в женщинах?

Блондинка нервно рассмеялась:

— Не знаю. Наверное, грудь?

— Дура, я не имею в виду тело.

— Не тело? Может быть, верность, ласку...

Кончик языка коснулся основания позвоночника.

— Верность... Ласка... Чушь.

Владик выбрался из-под блондинки. Шлепая босыми ногами по немытому полу, направился в ванную.

— Так что же тебе нравится больше всего? — лениво поинтересовалась блондинка.

Справедливости ради нужно заметить, что кем-кем, а дурой она не была. Сквозь табачный дым, висевший облаком под потолком, донеслось:

— Животное. Спящее в каждой из женщин. Просыпающееся в преддверии полового акта. Животное, которое сильнее меня, но которым я управляю. Потому как мужчина — я, а ты...

Шум воды в ванной.

 

* * *

 

Районное отделение внутренних дел. Портреты Дзержинского в паре с Соломенцевым над письменным столом. Ханя разводит руками:

— Какие наркотики? Ну перепил парень: нужно было хоть как-то пар выпустить... Вся жизнь на ринге. К девчонкам прицепился? Так не покалечил, не изнасиловал... Жаль пацана. Ты ведь знаешь, у нас, как в песне: «Мы за ценой не постоим».

 

* * *

 

— Спасибо Олег, вовек не забуду, — заискивающе бормотал боксер, выкатываясь из райотдела.

— «Спасибо» в карман не положишь.

— Отработаю! Только скажи!

По иронии судьбы Барановского подгребли в контору на территории Минского района, где жил Ханя.

Неподалеку от входа четверо малолеток, понурив головы, слушали плотно сбитого кавказца лет сорока. «Где я их видел?» — пронеслось в голове Олега.

Раннее утро. Крик соседа. Милиция. Шесть двадцать утра. Кавказец поднял глаза на Олега. Сильный взгляд сильного человека.

 

* * *

 

— Не научитесь чисто работать — грызть кости вам до могильной ямы. Понятно? Сейчас марш по домам. Появитесь вечером. Манюня!

— Я здесь, Ахмед.

— Кто это рядом вон с тем ублюдком?

— Тот самый. Воспользовался тем, что во время Чернобыля блатные съехали с Киева. Говорят, кто-то из воров его поднял.

— Кто бы ни поднял, мы любого спустим. Новые звезды на небосклоне нам не нужны. Ясно?

— Да.

— Мусорам тоже за счет кого-то нужно план закрывать.

 

* * *

 

Новый 1987 год Ханя встретил в одиночестве. Объявив всем, что уезжает на праздники в Москву, Олег забил холодильник продуктами и наслаждался покоем. Сутолока предыдущих месяцев здорово потрепала нервную систему. Хотелось тишины и… разума. Именно — разума. Общение с Гошей, Владиком и им подобными отнюдь не способствовало интеллектуальному росту. Скорее, наоборот. Олег чувствовал, как сильно за последние полгода изменилась его речь, а значит, и мысли. Казалось, не на книги в книжном шкафу, а на мысли лег плотный слой пыли. Олег неторопливо провел указательным пальцем по корешкам книг. Как странно! Писавшие их бог весть в каком времени управляют мыслями и желаниями ныне живущих. Формируют будущее.

 

* * *

 

Человек с мягким и усталым голосом появился в первых числах января, когда в доме все еще спали. Зайдя в комнату, не раздеваясь, высыпал деньги на толстый ковер:

— Твоя доля.

— Что с Лешей? — Олег поднял одну из пачек с ковра.

— Забудь или с благодарностью вспоминай. О нем теперьнельзя думать плохо.

Ханя почувствовал, как страх липким потом выступил под рубашкой.

 

* * *

 

Марина выпорхнула из «Руси». Пьяный абхазец то ли обнимал ее за талию, то ли держался за ее куртку. Девушка с отвращением отвернула голову от двухдневной щетины.

— Мне пора домой.

— Какой домой? Ты что, сука? Как в кабак, так со мной, как трахаться так с другими? Ах ты...

Вялый удар ладонью по матовой коже лица. Из миндалевидных глаз хлынули слезы. Прозрачные, чистые капли.

— Остановись.

Машина затормозила. Рахит оглянулся.

— Кого-то забыли?

Ханя открыл дверцу.

— Возможно.

Гоша проследил за его взглядом.

— Маленькая сама с чуркой разберется.

Ханя вышел из машины. Гоша нервно заерзал:

Таки пошел в поисках головной боли. Рахит, оно ему нужно?

— Хане скучно.

Юра с любопытством смотрел сквозь затемненные стекла.

— Зачем, брат, девочку обижаешь?

За спиной абхазца — широкоплечий брюнет. Застенчивая улыбка.

— Не лезь не в свое. Я платил за нее.

— Много? — спокойно поинтересовался брюнет.

— Мне денег не жалко.

В раскрытой ладони брюнета пятьсот рублей.

— Возьми за нее.

Хмельные глаза уставились на купюры. Короткий удар. Затылок красной полосой рассек лед под ногами. Непонимающие глаза абхазца, тупо вращающиеся из стороны в сторону. Деньги вернулись в карман.

— В машину!

— Я не вещь, которой торгуют! — Марина отдернула руку.

— Рахит!

Машина сорвалась с места. Несколько человек явно не русской национальности бежали на выручку земляку. Марина едва успела пригнуть голову, брошенная на заднее сиденье. Грубая рука схватила за плечо Ханю. Наотмашь, не глядя, Олег зарядил в лицо джигиту.

— Уходим!

Запрыгнул в машину. Кто-то попытался схватить «Жигули» за кузов. Поскользнувшись, носом проехал по снегу. Рахит уверенно вел машину. На проспекте Победы сбросил скорость.

— Куда?

Девушка отвернулась. Ханя резко наклонился вперед.

— Разворачивайся. Красавица мечтает вернуться к друзьям.

— Нет, — мелодично льется голос. — Отвези меня домой, пожалуйста.

В глазах — мольба. Вопросительный взгляд Рахита. Утвердительный кивок головы. У подъезда девушка настороженно хлопнула ресницами:

— Ты ничего мне не хочешь сказать?

Олег пожал плечами:

— Как будто бы нет. Вообще-то хотел бы с тобой подружиться, но ты явно не в духе. А напрягать девушек собой против их желания не в моих правилах.

— Ты не напрягаешь. Видишь балкон? Третий этаж. Двадцать седьмая квартира. Захочешь — зайдешь. Спасибо, что подвезли.

Махнув рукой, скрылась в подъезде. Гоша рылся в бардачке в поисках спичек.

— Ну скажи, Олег, оно тебе надо?

 

* * *

 

1987 год внес некоторые коррективы в сознание советских людей. Как грибы, появились кооперативы практически по всей территории страны, тем самым нанося удар по святая святых марксистско-ленинской философии — отрицанию частной собственности. Господствующая идеология, предчувствуя агонию, извивалась, кляня эпоху застоя, то бишь времена правления Брежнева. Стали прорываться на страницы периодических изданий пока осторожные критические статьи в адрес Сталина. Впереди — октябрьский Пленум ЦК КПСС, который назовет имя будущего президента России — Бориса Николаевича Ельцина. Однако это будет потом.

На календаре — начало 1987 года. Сознание людей еще не разбужено. Необратимый процесс переоценки ценностей только начинался. Зарплата и доходы в кооперативах не укладывались в рамки понятий советского человека, приучаемого с детства к нищете и мысли, что все зло от богатых. Милиция не торопилась защищать частников от разноплеменного жулья, действуя по принципу «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». В обыденную речь пришло непривычное доселе, первоначально режущее слух слово «рэкет», таившее в себе, как оказалось, неплохие доходы. На зонах об этом только и говорили. Естественно, никто работать не собирался. Даже за хорошие деньги. Все хотели снимать дань, а для этого необходимо было объединиться в стаи. Причем в стаи хорошо организованные, принципиально отличающиеся от тех, какие были ранее.

Хороший ствол и хорошая финка — убедительные аргументы в умелых руках. Тем не менее оказалось, что этого мало. Для более серьезных дел нужны были еще и мозги.

 

* * *

 

— Сколько?

— Двести.

— Не много?

— Ты что, парень? Такие за триста брали и то как для своих... Один остался: для себя оставляла.

— Тогда зачем продаешь?

— Деньги нужны. Да ты посмотри — импорт, Франция.

Косметический набор перекочевал в карман пуховика.

 — Деньги?

 — У приятеля.

Приятелей двое. Оба крепкие и до неприличия мрачные.

— Деньги?

Покупатель с набором нырнул в толпу.

— Какие деньги? Он вовсе не с нами.

— Как же не с вами?

— Не приставай, тетя. Подумай лучше о здоровье и безоблачной старости.

Растерянный взгляд. Высокомерные усмешки. На рынке очень много и покупателей, и продавцов.

 

* * *

 

— Ханя, твой заказ.

Преданно-слащавые глазки еще совсем юного подхалима.

— Сколько просила? — Ханя покрутил яркую коробочку в руках и небрежно бросил ее в кулек.

Глаза подхалима забегали. Что сильнее — выгода или страх? Страх оказался сильнее.

— Триста… то есть двести. Просила триста, сошлись на двухстах.

— Держи половину.

Мятая сторублевка между пальцами Хани.

— Если обманул...

— Боже упаси!

«Семерка» с затемненными стеклами отъехала от базара.

— Куда? — отозвался Рахит.

— Как я понимаю, расслабиться с кем-то, — ответил на адресованный не ему вопрос задумчивый Гоша.

— Помнишь девчонку из «Руси»?

— Двадцать седьмая квартира?

 

* * *

 

Марина не сразу открыла дверь. Открыв, казалось, не удивилась. Вот только на Гошу бросила исподлобья настороженный взгляд.

 — По-моему, ты в клеточку.

 — Это как? — сразу не понял Гоша.

Олег рассмеялся:

— У тебя на лице написаны трудное детство и тоскливый взгляд сквозь железные квадратики на голубое небо.

— А, в этом смысле. Ты наблюдательная.

— Тише, ребенка разбудите.

На Марине легкий домашний халат.

— Где третий?

— В машине. Он от руля оторваться не может: воспитание такое.

 — Понятно. Пойдемте, я познакомлю вас с сыном.

Ребенок спал в кроватке, склонив голову набок.

— Не проснется?

— Думаю, нет.

Олег окинул комнату взглядом. Уютно, но бедно.

— Пошли на кухню.

— Это тебе.

— Мне? Спасибо, — невидимый луч изнутри озарил лицо, наполняя теплотой голос.

Олег улыбнулся. Он был доволен.

— Я вас покормлю?

Отказываться не хотелось.

— Перед Рахитом неловко, — вполголоса, чтобы не слышала Марина, кинул Гоше Олег.

— Ханя, полчаса не прошло, как он напичкал пончиками желудок, пока ты с кооператорами и кидалами на рынке общался. Не пойму, как в него столько влазит...

Кухонный стол. Ветчина. Салат. Сухое вино. Олег удивленно заглянул в холодильник. Странно, как быстро девчонка все приготовила, казалось, из ничего — холодильник фактически-то был пуст.

Перекусили. Выпили. Поговорили обо всем понемногу, а по сути — ни о чем. Гоша вышел на улицу посмотреть, как там Рахит. Марина наклонилась к Олегу. Холодный блеск миндалевидных глаз.

— Ты подарил мне набор. Я могу делать с ним все, что хочу?

Взгляд девушки смутил парня.

— Конечно, он твой.

Марина встала и выбросила набор в окно.

— Почему?

— Скажи, у какой из любовниц ты украл эту вещь?

Ханя вспыхнул:

— Объясни. Я не понимаю.

— Тут нечего понимать. Косметикой, которую ты мне подарил, пользовались довольно долго, и, полагаю, не очень опрятные женщины.

Густая краска залила лицо Олега. Стыд, замешанный на остром уксусе злости.

— Я похож на человека, способного на такое?

Марина заложила за голову руки — точно так же, как и ее сын, спящий в детской кроватке.

— Олег, я вижу тебя второй раз в жизни.

Вернулся Гоша.

— Рахит в норме. Читает газеты, — он обратил внимание на напряженные линии лица Ханина.

Марина холодно улыбнулась. Гоша:

— Что-то случилось?

Олег привстал.

— Да нет. Все хорошо. По всей видимости, нам пора.

— Мне казалось, что ты не спешишь, — это Марина.

Олег не ответил. Гоша кивнул под­бородком в сторону комнаты:

— Чей портрет на стене?

— Мамы, — ровный, спокойный голос. — Она умерла полтора года назад. Все, что у меня есть, благодаря маме.

— А отец?

— Я не знаю, что такое отец. Как и мой сын.

— От чего мать умерла?

Олег вздрогнул от бестактного вопроса Высокой Тени.

— Рак.

— Ясненько... Моя повесилась,

Марина вздрогнула, судорожно вцепившись паль­цами в спинку стула.

— Как это?

— Да так. Знала, сука, что я ее прикончу, как только освобожусь. Вот и решила сама.

— Так о матери... Как ты можешь?

— Могу, — хрипло обрезал Гоша. — Из-за нее вся моя жизнь в клеточку, как ты говоришь. Жаль, не было меня дома, когда маманя сестру искалечила. Лицом в зеркало. Хотела, чтобы кого-то «папой» звала. Зубы выбила. Потом отдала друзьям-собутыльникам. Всю ночь малую насиловали.

— Разве такое возможно? — Марина не сводила глаз с высокого человека.

— Почему бы и нет?

К Олегу:

— Так мы идем?

 Ханя поднялся. Марина:

— Гоша, оставь нас с Олегом.

— Как скажешь...

В прихожей хлопнула входная дверь. Бездонные миндалевидные глаза.

— Олег... Останься, ты не торопишься. Я знаю.

В распахнутых глазах глоток наслаждения. Постель, согретая теплом тел. В обмен на избавление от одиночества.

— Я тороплюсь.

Тихий щелчок дверного замка. Парни вышли на улицу. Олег укоризненно покачал головой:

— Гоша, для тебя в мире есть что-то святое?

— Святое для святых. Мы не святые.


 

 

ГЛАВА V

 

Человека с грубым и жестким лицом привел голубоглазый блондин с невинными, как у ягненка, глазами.

— Способный, — кратко охарактеризовал вновь прибывшего мягкий и усталый голос.

Способный грузно опустился за столик в баре. Стул заскрипел.

— Где ты его нашел? — поинтересовался Ханя.

— Слона, что ли? Да так, подвернулся под руку.

— Слоны добрые, — в разговор вклинился Гоша. — А этого не родили, а выплюнули.

— Он добрый, — подвел черту под разговором голубоглазый блондин.

 

* * *

 

Человек с грубым и жестким голосом должен был умереть. Его вина заключалась в том, что прошлым летом Слон загорал на пляже в относительно уединенном месте. Сидевшая неподалеку компания пэтэушников коротала время за водкой и картами.

Играть на деньги, ввиду их отсутствия, не стали, а без интереса играть какой резон? Кто-то ради прикола предложил сыграть на жизнь первого попавшегося пляжника. Мысль подхватили, а затем не то в шутку, не то всерьез проигравший дважды засадил перочинным ножом в грудную клетку спящего на подстилке Слона. В силу неопытности одного и удачливости другого лезвие жизненно важных органов не задело, и все закончилось благополучно для всех. Только вот на мир человек с грубым и жестким голосом стал смотреть несколько по-иному.

Поразительно, как события внешнего мира меняют внутренний облик. Тихий, инфантильный Слон уже к осени заставил задуматься уголовку, отправив в реанимацию поочередно Рыжего Стасика и Муху. Слон рано понял, что воровские понятия придуманы не для установления справедливости и порядка среди блатных, а для того, чтобы сильные могли безболезненно грабить слабых, а слабые не обижались за это на сильных. Ведь как интересно устроена психология человека! Когда с тебя снимают дань за то, что ты не так сел, криво посмотрел, не туда плюнул — вроде и не обидно, так как «за дело». Главное, в нужном порядке расставить акценты.

Впервые Слон увидел блондина, вернувшись домой раньше обычного. Нельзя сказать, что его сильно обрадовало присутствие обаятельного молодого человека на лучшей подруге сестры.

— Тебя это не касается, — сказала сестра.

— Может быть, — ответил Слон, доставая увесистый молоток из-под кухонного шкафа. — Но почему на моем диване?

В легкой потасовке более всего досталось настольной лампе, подруге сестры и телевизору. Женский визг мешал полноценному общению друг с другом.

— Ты такой непосредственный, — бросил на прощание блондин, — что я тебя таки точно на куски разорву.

— С-у-к-а!.. — перегаром прохрипел в ответ Слон.

На следующий день они по трезвому встретились на собачьей площадке вблизи Петровской аллеи и быстро нашли общий язык, впоследствии увеличив и без того немалую коллекцию нераскрытых киевских дел.

Благодаря голубоглазому блондину о Слоне узнали в высших эшелонах преступного мира, в котором человек с мягким и усталым голосом ориентировался более чем отлично.

 

 

* * *

 

Лет десять назад, в конце семидесятых, а точнее 15 и 22 июня 1978 года, сотрудники уголовного розыска совместно с работниками комитета госбезопасности задержали подозреваемого в краже икон из Киево-Печерской лавры.

Кража была совершена настолько дерзко, что даже видавшие виды оперативники были в растерянности. Ясно одно: работали рецидивисты со стажем. Непонятно было другое как они проникли в пусть и халатно, но охраняемое помещение. Случайно оказавшийся на месте преступления работник лавры утверждал, что его сбили с ног ударом по голове: «Что было дальше — не помню».

Искали женщину, исходя из силы ударов. Искали воров, специализирующихся на краже антиквариата. Трясли скупки, рестораны, воровские малины. Тщетно.

— Рука Запада.

— Религиозные фанатики.

Чего только не говорили! Начальник розыскного отдела УВД г. Киева бредовые версии отмел сразу:

— Иконы всплывут. Если бы один человек все провернул — найти представлялось бы маловероятным, а здесь работала группа — кто-то да проболтается.

Так оно и вышло. Не прошло и месяца, как вся киевская блатота обсуждала крутых пацанов с Корчеватого. Причем растрепал тот, кто все и придумал — некий Тима с двумя сроками за плечами (по шесть и восемь лет). Найти соучастника оказалось проще простого. На первом же допросе Тима с презрением кинул в лицо мусорам:

— Вы хотите, чтобы я своего лучшего кореша, с которым на соседних нарах валялся, вам сдал? Не дождетесь!

Выяснить, кто «валялся на соседних нарах» было делом нетрудным. Им оказался небезызвестный Ванечка (мелкое хулиганство плюс вымогательство). Подельник Тимы, бивший себя в грудь и кричавший, что давно завязал, «спал и видел, как прийти с повинной», долго не упорствовал, и вскоре задержали третьего виновника «торжества» — хрупкого мальчика двенадцати лет с неестественно огромными голубыми глазами. Он-то и влез через форточку в помещение, пробил деревянным бруском голову сотрудника музея, вынес иконы. Действовал без страха и на совесть. Еще бы! Уважаемые люди взяли его в долю! Ему доверили! Его прикроют! Разве мог он в свои двенадцать лет знать, что у блатных — через жопу заводных — та же психология, что и у мусоров. Первые учатся у вторых, вторые — у первых, хотя и находятся в зале суда по разные стороны барьера.

В конечном итоге Тима на пару с Ванечкой подробно, в красках, все описали, рассказали, показали. Отдав награбленное, отправились отсиживать очередной срок. С двенадцатилетним блондином оказалось сложнее. Мальчик упорно молчал и, как с ним не бились, не проронил ни слова. Более того, местонахождение двух наиболее ценных икон осталось неизвестным. Уговоры, обращения к совести и долгу перед Родиной привели к тому, что мальчик произнес мягким и усталым голосом одну-единственную фразу:

— Пошли вы все на...

Далее следовало неприличное слово из трех незамысловатых букв. Терпение следователей лопнуло. Мальчику как следует надрали уши и дали по максимуму для двенадцати лет.

В колонии голубоглазый мальчик зарекомендовал себя садистскими наклонностями и уныло-флегматичным характером. Значительно позже — в году этак 1988-м, — сидя в «Руси», он в порыве от нахлынувших воспоминаний и выпитого поделился с Ханей: «Знаешь, Олежек, это было самое лучшее время в моей жизни. Мы вырывались за колючую проволоку и делали все что хотели. Продуктовые ларьки, киоски «Союзпечать», сберкассы, прохожие — грабили всех подряд. Жили где хотели и как хотели! Однажды в Запорожье, возле Днепра, за Дворцом спорта «Юность», парочку выцепили. Подругу пустили по кругу, а парню рожу начистили. Деньги, естественно, отобрали. На следующий день я зашел в «Детский мир» и на все деньги накупил игрушек — целую гору!»

С игрушками голубоглазого мальчика и взяли. К моменту выхода на свободу блондин заработал еще две судимости и в общей сложности отсидел неполные восемь лет. «Нас возвращали в бараки, избивали дужками от кроватей, судили, добавляли — кому год, кому десять, а в итоге ничего не менялось. Какая разница в детстве, сколько накинули — пять или восемь? Об этом мало кто думал тогда. Лишь бы воспитатели не зажимали пальцы дверьми».

В 1986 году блондин вернулся в Киев. Его отец, лечившийся в то время от алкоголизма, от счастья снова сел на стакан и вскоре сгорел в белой горячке. В час смерти отца блондин, обкурившись наркотой на квартире приятеля, как нельзя кстати протяжно затянул: «...отряд не заметил потери бойца». Мягким и усталым голосом.

 

* * *

 

Дуэт Слона и Лорда (погоняло блондина, приставшее к нему из-за татуировки на запястье левой руки) оказался очень удачным для Хани и вполне отвечал прозвищу голубоглазого парня, ибо блондин расшифровывал «Лорд» не иначе как «Лягавым ослам работу дам». Фактически Ханя отвел им роль своеобразной полиции, следившей за порядком в бригаде. Однако приближать их к себе Олег не торопился, потому как прекрасно понимал, что таких приручить вряд ли удастся.

 

* * *

 

С 1988 года началось активное загнивание прокоммунистических режимов. Рухнула Румыния. Чаушеску с супругой поставили к стенке. Лишних также по-быстрому расстреляли. Затем в Румынии отменили смертную казнь. Стало быть, для того, чтобы в случае нового переворота (в обратную сторону) перебить нынешних победителей было труднее. Процесс демократизации вовсю пошел по странам «победившего социализма». Заволновалась Чехословакия, засуетились венгры, робко заговорили о ненужности берлинской стены немцы. Даже в забытом богом Вьетнаме провозгласили необходимость перестройки. Не все, правда, поняли, что они там, в джунглях, собрались перестраивать.

Как ни крути, а на события в Румынии откликнулись все — Фидель на Кубе профилактическими расстрелами возможных сторонников обновления. Горбачев — очередной болтовней. В Северной Корее разве что было тихо, так как там жителям лишнего не рассказывают, ибо все в этой стране «одинаково счастливы».

Глупые советские люди вновь поверили, что завтра будет лучше, чем сегодня, позабыв о том, что вся история их государства подсказывала как раз обратное — вчера, а не завтра несравненно лучше, нежели завтрашний день. Впрочем, для некоторых категорий населения стало и впрямь лучше. Въезд-выезд за границу стал значительно проще. Спекулянты и проститутки хлынули покорять Польшу, Югославию, Венгрию... Достаточно быстро из числа новоявленных «паломников» выделилась яркая прослойка постоянно ездящих торгашей в возрасте от 22 до 35 лет. Их-то и не взлюбил Ханя за слащаво самодовольные рожи, отутюженные белые шарфики и надменно-наглые замашки («мы ведь не быдло, чтобы вкалывать на заводах — мы заграницу видели!»).

— Хотят ездить — пусть платят. В противном случае, козлов жалеть нельзя. На голову сядут.

На киевских барахолках Владик со стаей малолеток взял под колпак «белые шарфики». Там те доселе относительно благополучно сбывали товар. А Слон и Лорд вместе с уважаемыми людьми из Ужгорода и Львова перекрыли дороги через Западную Украину. Снимать дань не составляло большого труда. «Белые шарфики» отличались налетом псевдоинтеллигентности, паршивым знанием иностранных языков, ярко выраженным эгоизмом и откровенной продажностью. Правду говорил в свое время Леша: когда за душой ни копейки, ты готов на все, когда же штук десять положишь в карман, станешь думать, а стоит ли рисковать? «Белые шарфики» не желали подставлять голову за тех, кого еще вчера называли друзьями. У них было свое, характерное для торгашей понятие дружбы.

Исходя из постоянной прибыли, у Слона и Лорда, работавших в тесной спайке с местными, проблем в Западной Украине не возникало. Проблемы возникали в Киеве. Парни Владика не на шутку схлестнулись с кавказцами. Рынки и кооперативы Ахмед не собирался делить ни с кем. Ханю он упорно не хотел признавать: «Захочу — раздавлю». Раздавить-то хотел давно, да как-то не складывалось. До сих пор ограничивалось мелкими стычками. Между тем неизбежность войны приобрела реальные очертания. К тому же было непонятно, кому в конце концов должны платить проститутки и сутенеры, чьи доходы резко возросли в валюте, так как вслед за пылесосами и телевизорами за границу стали переправлять живой товар.

Киевская блатота, объединяясь на собственный страх и риск, ехала куда глаза глядят, лишь бы хоть что-то урвать от жирного заграничного пирога. Многие в Киеве хотели бы навести порядок и установить наиболее выгодные для себя правила игры, но никому это не удалось и по сей день. В конце восьмидесятых это реально могли сделать Ахмед и Ханя, если бы нашли взаимоприемлемый компромисс. Однако никто компромисс искать не собирался. Противостояние нарастало.

 

 

* * *

 

  — Карина... — в телефонной трубке голос Ахмеда. — Вечером встретимся.

Нечто среднее между вопросом и утверждением.

— Захвати подругу — из Осетии брат приехал.

Братьями Ахмед называл всех кавказцев. Включая и тех, кого грабил, подставляя под блатных, или отдавал мусорам на откуп.

— Хорошо, милый. Попробую кого-то найти.

Набросив на плечо махровое полотенце с видом ночного моря во время прилива, Карина направилась в ванную.

Год назад жизнь смазливой девчонки, приехавшей покорять столицу из глухого районного центра, круто изменилась. В ту минуту, когда все мечты и надежды, казалось, рухнут навсегда. Карина провалилась на первом же вступительном экзамене в институт и горько плакала на лавочке посреди сквера. Девушка не заметила, как темно-синяя «вольво» остановилась у нее за спиной и минуту спустя голос с сильным кавказским акцентом подчеркнуто вежливо спросил:

— Могу ли быть вам полезен?

Инстинктивно ответила:

— Как хотите...

Подняла глаза. Первое, что бросилось в глаза — дорогой перстень на безымянном пальце правой руки и величественная осанка седовласого осетина. Импортный спортивный костюм.

Предупредительным и вежливым Ахмед был лишь первые две недели, пока Карина не переехала к нему жить. Незаметно он преобразился в грубого, деспотичного хозяина, относящегося к девушке как к обычной вещи, с которой без устали можно играть и на которую не жаль тратить деньги.

Восемь вечера.

— Мы пунктуальны, — в улыбке Карины блеснули два ряда изумительно белоснежных зубов. — Познакомьтесь — моя подруга. Вместе в инс­титут поступали.

— Это так давно было, — зарделась подруга, протянула руку для поцелуя. — Лали.

Девушки сели за стол. Оплывший жирком официант услужливо разлил шампанское.

— Я ее раньше не видел, — невзначай бросил Ахмед, не сводя глаз с брюнетки.

Карина легко положила запястье на плечо осетина.

— Ты не видел многих моих подруг.

— У тебя странное имя, — выдохнул Ахмед.

Лали осторожно поправила волосы.

— Мой отец — грузин, мать — украинка.

Легкое вечернее платье. Ткань, плотно обтягивающая грудь. Жадные глаза седовласого осетина.

— Мать говорит, что меня назвали в честь матери папы, которая давным-давно умерла.

— Твое лицо мне знакомо. На Кавказе мы не встречались?

— Я ни разу там не была.

— Разве можно не бывать на Кавказе?

— Как видите, можно.

— Мы восполним этот пробел. Потанцуем?

Проходя мимо Карины:

— Гость не должен скучать.

Гостя звали Хасан.

 

* * *

 

Было весело. Много шампанского. Много музыки. Много цветов. Как вышло, что на вопрос Хасана: «Какая из них моя?» Ахмед ответил при ней, при Карине: «Блондинка твоя»? Почему она не впилась ногтями Ахмеду в глаза, почему, словно в гипнотическом сне, поехала на квартиру Хасана?

Хасан спал. С омерзением Карина убрала волосатую руку с груди, отодвинулась на край кровати. Как унизительно чувствовать себя вещью! Обида, невысказанная злость, отчаяние слезами потекли по щекам и дальше — по оскверненному телу, стекая на простыню.

 

* * *

 

На следующий день, к обеду, приехал Ахмед. Привез вещи Карины. Бросил одну-единственную фразу: «Поживешь пока здесь». О чем-то поговорил с Хасаном, закрывшись на кухне. Так же неожиданно уехал, не попрощавшись. Среди привезенных вещей не было «побрякушек» — драгоценностей и импортной бижутерии, подаренной ей в свое время Ахмедом.

Несколько дней спустя Карина увидела их на бывшей подруге. По понятиям Ахмеда, «побрякушки» являлись его собственностью и он имел полное право распоряжаться ими по своему усмотрению. Дарить. Отбирать. Снова дарить.

При встрече Лали, как ни в чем не бывало, обняла Карину. Поцеловала.

— Все так неожиданно — опомниться не могу. Ты ведь не обижаешься, правда?

— О чем речь? Мы ведь подруги, — улыбнулась Карина, превозмогая сдавившую судорогой боль. «Говоришь, опомниться не успела? Я тебе помогу. Ты у меня еще насмеешься. Ты и Ахмед...».


 

 

ГЛАВА VI

 

 

— Олежек, что будем делать?

Не Ханя, а Олежек. С Гошей это случалось не часто. Когда он так обращался к Олегу? Нет, не вспомнить. Высокая тень вжалась в угол комнаты между теплым ковром и книжным шкафом.

— Их было много?

— Много, Олежек...

Олег выглянул в распахнутое окно. Субботний вечер. Весна. 1990 год. Произошло то, чего Ханя старался избежать или хотя бы оттянуть на неопределенное ценное время. Ахмед первый объявил войну. Условие одно — или я хозяин в Киеве или никто. Владика выбили с рынка, на левом берегу спалили торговую точку, еще одну прибрали к рукам вместе с товаром.

— Ахмед ищет тебя.

— На когда он набил стрелку?

— Дней через пять посредник сообщит время и место. Сегодня, во время заварухи, тебя не могли найти. Ни мы, ни они. Все уверены, что ты в отъезде.

Ханя весь день просидел в библиотеке. Никому и в голову не пришло его там искать. Уголовники в библиотеки не заходят. Особенно на воле.

— Ты бы предупредил, — это Рахит вставил в разговор свои пять копеек.

— Ты мало нервничал раньше? — тон Хани был насмешливо-ехидным.

Рахит заткнулся.

— Что делать будем? — неуверенно повторила высокая тень.

— Как что? Готовиться к встрече. В запасе несколько дней. Это к лучшему. Собери всех у себя на хате. Ты ведь гостеприимный, а, Гоша?

 

* * *

 

Разговор ни о чем в набитой потными телами комнате. Воевать! Не отдадим! Для поднятия общего тонуса разбили темно-синюю «вольво». Под утро накатили водочки. Разбрелись спать кто куда. Крысиная возня. Не более. Ахмед действует осмотрительно и целенаправленно. Наверняка он заручился поддержкой мусоров. Иначе осетин не решился бы действовать столь открыто и нагло. Да что мусора? Им иметь дело с кем-то одним значительно проще, чем с кучей плохо организованных стай.

Ханя прекрасно сознавал, что вариаций на тему ледового побоища быть не может. При первых же выстрелах заводятся уголовные дела, а дальше — как решит образцово-показательный суд. В общем-то Ханя и раньше не понимал, зачем нужны массовки. Чтобы легче переписать и сфотографировать участни­ков встречи? Или как? Потому что кроме демонстрации физической силы и психологического воздействия (смотрите, как нас много!) от массовых сборищ толку не просматривалось. Ханя вспомнил, как пару лет назад крещатинская блатота обидела дворника с Борщаговки. Повод был пустяковый, а разговоров... Собрались для выяснения отношений на Караваевых Дачах. Набежало человек девяносто с палками и цепями плюс любопытные. В назначенное время приехал дворник на стареньком «Москвиче» вдвоем с другом. Друг сидел за рулем. На крыше автомашины был установлен пулемет времен гражданской войны типа того, с каким Чапаев отбивался от белогвардейцев. Дворник стоял на багажнике и сквозь прицел смотрел на толпу недобрым взглядом. Неизвестно, был тот пулемет заряжен или нет — проверять не стали. Толпа разбежалась. Первыми сматывали те, у кого грудь в наколках, а седина в волосах.

 

 

* * *

 

Ханя чувствовал, что разрешить сложившуюся ситуацию с Ахмедом ему одному вряд ли удастся. Поэтому он и пытался дозвониться до Лорда. Во Львове долго не отвечали. Дважды бросали телефонную трубку. Под завязку пролепетали нетрезвым голосом, что голубоглазых блондинов в город не завозили в текущем квартале.

Где его искать? В Мукачево? В Чопе? Найти, в принципе, можно. Только сколько времени на это уйдет?

Юра Рахит занес две танковые канистры с бензином.

— Пусть у тебя пока постоят.

Ханя механически кивнул головой, думая, как еще можно вызвонить Лорда.

— Кстати, голубоглазый звонил, — невзначай бросил Юра.

— Когда?

— Сегодня.

— До тебя пробиться не смог — занято, говорит, все время. Они со Слоном вроде как в Киеве.

 

* * *

 

Блондин опаздывал. Ханя нервно жевал мятную резинку, то и дело поглядывая вглубь аллеи. Влюбленные, дама с собачкой...

— Прости. Как и ты, не люблю ни ждать, ни опаздывать.

Знакомая фигура опустилась рядом с Олегом на скамейку.

— Новости есть? — поинтересовался Ханя.

— Хороших нет, плохих — сколько угодно. Ты сам виноват в том, что все так далеко зашло. Ахмед подготовился что надо к войне. Зверья понаехало отовсюду.

— Мусора?

— На его стороне. При любом раскладе виноват будешь ты.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— В принципе, можно.

Лорд неопределенно качнул головой.

— Ахмед на крайности не пойдет. Ему вполне достаточно тебя опустить, а затем подмять под себя. Поломанные кости и расквашенные носы я в расчет не беру. Если он это и сделает по отношению к нашим, то лишь для того, чтобы подчеркнуть, чей это город.

— Зверье не будет Киевом управлять, — зло процедил Ханя.

— Кто знает, — спокойно возразил Лорд. — Москвой управляют. У зверей дисциплина не та, что у наших. До цивилизованного общества звери, понятное дело, не доросли, а вот резню устраивать с такими мозгами — в самый раз.

— А наши?

— А что наши? Ты сам все прекрасно видишь. Каждый сам за себя, разумеется, кроме тех случаев, когда успех гарантирован и последствий не будет.

Олег приподнялся:

— Я убью Ахмеда.

Лорд улыбнулся:

— Вопрос надо решать кардинально. Согласен. Только не вздумай стравливать стаю со стаей.

Ханя вскипел:

— Я сказал что-то смешное?

На холодном лице блондина ни тени улыбки.

— Ханя, лично ты даже пальцем пошевелить не сумеешь. За Ахмедом следят, да и ты под контролем. Вы оба замахнулись на солидную прибыль, а где появляются серьезные деньги, там появляются серьезные люди.

Ханя задумался:

 Убрать Ахмеда будет непросто.

— Скорее, вряд ли возможно. Здесь нужны не только профессионалы, не только богатое вознаграждение...

— Что еще?

— Как бы это сказать? Здесь нужен творческий подход. Ахмед должен бесследно исчезнуть, раствориться — без шума, без крови, чтобы никто не мог понять до конца, что же случилось со зверем. Нужны умные люди, которые будут молчать и в которых ты уверен.

После паузы. Ханя:

— Ты знаешь таких?

— Со мной сидели многие, и за мокруху тоже. Разных я видел. Одно скажу тебе: убить по пьянке, по-горячему, не задумываясь, способен каждый второй. Продумать заранее, просчитать, взвесить каждую мелочь... Сделать чисто, не наследив... Молчать как могильные камни... Нет, пожалуй, таких я не знаю.

— Что посоветуешь?

— Если бы не знал ситуации, сказал бы — делай все сам, в одиночку, а после забудь, вычеркни из памяти. Это труднее всего. Не зря говорят — жизнь дана богом и только бог имеет право ее нас лишить. Ты не просто нарушаешь заповедь «не убий», ты несешь ответственность и за тех, кто тебе помогает.

— Не все христиане.

— От этого не становится легче. Знаешь ли ты, что испытывает человек, когда убивает другого? Стоя лицом к лицу, а не сидя за километр друг от друга в родном окопе? Видеть, как вытекает жизнь из здорового, сильного тела... Знаешь ли ты, какие сны после этого снятся?

— Я слышал, как об этом рассказывали по-другому.

— Рассказывали? Да они не смыслят, что значит «убить». Если кто-либо утверждает, что лишить жизни другого легко, он либо конченый дебил, либо трепло. С такими нельзя иметь дело, какими бы сладкими они не казались.

Подул ветер прохладой в лицо. Между листьями промелькнули тени испуганных птиц. Ханя поднял голову. Посмотрел в голубые глаза:

— Ты лично мне сможешь помочь?

— Не знаю, — блондин улыбнулся странной грустной улыбкой. — Ахмед наживать врагов умеет. Ты не первый. В свое время ко мне уже обращались с подобной просьбой. Все так просто казалось. Жизнь Ахмеда разложили если не по секундам, то по минутам уж точно.

— Почему?

— Что почему?

— Почему отказал?

— Убить зверя? В заказчике не был уверен.

— Кто это был? Я знаю?

-   Может, и знаешь... Я подумаю, Ханя.

 

* * *

 

Длинные гудки, а затем:

— Да...

В телефонной трубке грудным, приглушенным го­лосом:

— Доброе утро. Не разбудил?

— Кто вам нужен?

— Ты. Здравствуй, Карина.

— Кто это?

— Раньше ты меня узнавала быстрее. Забыла, как предлагала себя, зная, что расплатиться денег не хватит?

Молчание.

— Теперь узнала?

— Да.

— Нужно встретиться.

— Я поняла. Когда?

— Сейчас. Я под домом.

— Хасан в любую минуту может вернуться.

— Он на базаре. Крутит наперстки.

— Хорошо, я спущусь.

 

* * *

 

Они могли стать красивой парой. Высокий парень с огромными голубыми глазами и яркая девушка, шедшая с ним под руку дразнящей, артистичной походкой. Пожилой человек, случайно шагавший навстречу, невольно замедлил шаг, залюбовавшись молодостью и красотой. Вздохнул, вспомнив ушедшие годы. Неожиданно для самого себя вполголоса произнес: «Будьте счастливы, дети».

 

* * *

 

Окурки рассыпались по ковру. Пепельница закатилась под стол.

— Что-то ты занервничал, я смотрю.

— Я? С чего ты взял?

Чертыхнувшись в сердцах, Ханя поставил пепельницу на место.

— Ты-то уверен, что без проблем войдешь в квартиру Ахмеда?

Мягкий, усталый голос рассмеялся:

— Не просто войду. Меня и Слона примут как самых дорогих гостей.

Слон угрюмо молчал.

— Кто за рулем?

— Тебе незачем знать. Неплохой парень из Ивано-Франковска.

Бросив беглый взгляд на часы:

— Не люблю спешки. Все взял?

Слон кивнул. Лорд пристально посмотрел в глаза Хане:

— Кстати, кроме нас об этом никто не узнает?

— Мог бы не спрашивать.

— Я и не спрашиваю. Напоминаю.

Тихий щелчок дверного замка. Ханя устало опустился за письменный стол. Через сорок минут за ним заедет Рахит, и они вместе поедут на встречу с Ахмедом.

 

* * *

 

Ошибаются те, кто считает, будто политика государства не пересекается с политикой теневых слоев общества. Малая политика логически отражает все то, что происходит в высших эшелонах легальной власти, как зеркало в комнате смеха, где каждая мелочь принимает гротескные, уродливые формы.

Жизнь блатная, воспетая в сотнях уличных песен, овеянная ореолом романтики, на деле является одной из наиболее грубых, примитивных и грязных форм человеческого бытия. Здесь не может быть ни истинной дружбы, ни чистой любви, здесь продается и делится все — женщины, деньги, предметы быта... Все подчинено одной единственной цели — жить и получать максимум физического удовольствия за счет других. Не считаясь ни с родственными, ни с какими-либо иными узами. Перекачка денег от одних лиц к другим происходит по простейшей формуле, примитивной до идиотизма и противоречащей сути большого бизнеса, когда получение прибыли одной стороной удовлетворяет интересы других сторон, за счет которых и формируется сама прибыль. В блатной жизни такого нет. Здесь всегда есть хищники и есть жертвы, на чьей стороне выступает Закон и, в целом, вся государственная машина. Благодаря наличию потерпевших государство регулярно снимает дань с граждан во имя Закона, а значит, преступники сами провоцируют государство усиливать влияние тех сил, которые их же (преступивших грань) обязаны уничтожить. В конечном итоге деятельность блатных направлена на их самоуничтожение. Ввиду отсутствия интеллекта в этой среде, да и вообще кругозора, это мало кто понимает. Те единицы, которые способны хоть иногда думать, будут молчать, потому как никто не позволит замахнуться на создаваемую десятилетиями структуру воровской жизни. Причем в бывшем Советском Союзе данная структура создавалась не столько ворами, сколько представителями органов власти.

Все разговоры об антагонизме между мусорами (а также прокуратурой и прочими органами власти) и блатными (ворами, разноплеменным жульем и т. д.) — не более чем детский лепет. Блатные живут за счет мусоров, мусора — за счет блатных. Это аксиома, не требующая доказательств, потому как она ежедневно подтверждается жизнью. Тот, кто ее хорошо усвоил, имеет шанс дольше проходить на свободе, чем остальные.

Только незрелые юнцы и малолетки, перешедшие из спецПТУ на общий режим, полагают, будто бы блатным присущи мужество, смелость, щедрость и тому подобное. Все это бред. Дерзкие поступки чаще всего продиктованы опять-таки примитивизмом мышления, когда из той или иной сложившейся ситуации выходят не за счет трезвого расчета или самоанализа, а с помощью чисто звериного инстинкта, броска «на авось», зачастую под воздействием алкоголя или наркотиков. Более того, те, кто уже успел свое отсидеть, в реальной жизни трусливее и подлее начинающих и еще не дошедших до зоны. Потому как бывшие зэки знают, чем они рискуют и что из этого может выйти. Поэтому они и подставляют на наиболее рискованные участки молодняк, не успевший еще всего испытать.

Женщинам нравится, когда на них тратят большие деньги. Даже когда ни о каких чувствах не может быть речи. Блатные, зажигая огни в кабаках, наворованного не жалеют, но вряд ли это называется словом «щедрость» — сорить деньгами за счет других. Кто сомневается — пусть посмотрит, как вчерашние любимые отправляются пинками под зад на панель («я тебя поил, кормил, одевал — отрабатывай») или как делится прибыль после более-менее удачного дела.

Блатная жизнь — гигантская помойка, где роются крысы, меченные черной краской, в поисках наживы. Тем немногим, которым удалось выбраться из нее, никогда не удастся до конца оборвать все нити, связующие с ней. Даже при наличии ума и таланта. Потому как грязь, с которой соприкасаешься, это не тот сорт грязи, который удается смыть под горячим душем, натеревшись предварительно импортным мылом. Эта грязь впитывается не просто под кожу и в кровь, она впитывается в строение мыслей, сливается с потоком чувств, изменяет блеск глаз.

Наблюдая за воровской средой, невольно склоняешься к мысли, что для властей гораздо опаснее закоренелых рецидивистов и блатоты новая формация, начавшая формироваться в середине восьмидесятых годов и ранее не соприкасавшаяся с преступным миром. В отличие от блатных (стандартно мыслящих одними и теми же понятиями, выработанными не без помощи мусоров) эта категория лиц во многом непредсказуема, далеко не всегда их удается просчитать и доказать их вину.

Люди, подобные Ханину, не разменивались на кошельки с пожеванными трешками вперемешку с троллейбусными талонами. Их удел — крупные деньги. Одним ударом обеспечить себя на всю жизнь. «Выиграть все или проиграть все», — вот их девиз, где в понятие «все» входит действительно все, включая жизнь.

Они не умеют дерзить как отпетые уголовники (по делу и без дела размахивающие финкой перед носом у собеседника), но к их молчанию стоит прислушаться. Они не занимают видных мест на ступенях иерархической лестницы, не становятся ворами в законе, но они умнее, а значит, опаснее. Поэтому с ними будут считаться всегда.

 


 

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

ГЛАВА I

 

 

Движение перекрыто. Сквозь лобовое стекло «форда» Ханя молча наблюдал, как возбужденная, частично подогретая водкой толпа поднимала над центральной улицей города желто-голубой стяг.

— Сбылась мечта идиота, — выдохнул, откинув­шись на спинку сиденья, Рахит.

— Заткнись, — нежно поправил Ханя.

В последнее время он так говорил почти всегда, когда думал.

Киевская блатота, держа в руках дымящиеся чашечки из-под кофе, с любопытством вывалила на улицу из кафе «Крещатик». Собственно говоря, им всем, включая Ханю, было сугубо одновалентно — поменяли у горисполкома флаг или не поменяли. Как, впрочем, и большинству киевлян.

— Что-то местных не видно, — невзначай сделал вывод Рахит, скользнув по толпе глазами. — В основном всякое быдло из Западной Украины. Понаехали…

Ханя промолчал. Зачем говорить то, что и так очевидно?

— Олег Николаевич, мое почтение! — невесть откуда вынырнул Семен Давыдович, застыв в почтительной позе. Урок, преподнесенный ему Гошей и Коротышкой, явно пошел на пользу.

— Как вам нравится сей патриотический жест?

Ханя нехотя пожал протянутую в окно липкую руку.

— Никак.

— И я о том же. Ничегошеньки не изменилось... К чему они призывают?

Семен Давыдович прислушался.

— Да нет, Киев никогда не поднимется на баррикады, потому как в нем всегда жило достаточно много деловых людей, которые хорошо себя чувствовали при любом режиме.

 

* * *

 

Гошу политика не интересовала вообще. На происходящее у горисполкома он глубоко плевал, выразив свою точку зрения фразой: «Бедные люди. Занялись бы лучше делом».

Радуясь похлеще ребенка, Высокая Тень кружил вокруг новенькой «Волги». Владику и в голову не могло прийти, что Гоша способен на такую гамму чувств и одухотворенных порывов. В прошлом году, с трудом избавившись от хронической гонореи, Гоша сиял значительно меньше.

— Два дня угробил, пока корыто оформил, — тарахтел Гоша, усаживаясь за баранку.

— Это еще ничего, — донеслось из-под машины, словно не Владик помогал ему в оформлении.

Заурчав, «Волга» выкатилась из гаража.

— Порядок. Можешь ездить спокойно. Только не гони — ремонт нынче дорого стоит.

Владик вытер ладони промасленной тряпкой.

— Правила знаешь?

Гоша рассмеялся:

— Можно подумать, ты их учил.

— Смотри. Дело твое.

— Подвезти?

— Меня? — Владик удивленно посмотрел на новоиспеченного автолюбителя. Кивнув в сторону «Жигулей»:

— Я как-нибудь сам доберусь.

«Волга» не спеша выкатилась за ворота.

 

* * *

 

Яркая реклама. Распахнутая дверь видеосалона. Внутри, на экране монитора, болонка, запрыгнув на стол, неторопливо жрет пирожные, пока хозяйка с гостем беседуют в спальне. Воздух, пропитанный потом. Завистливый женский вздох. Середина видеосеанса.

В тесной каптерке расположился Кудрявый. Безоблачное настроение. Приятель зашел с бутылкой мартини. Неприхотливо нарезали бутерброды. Перехватили по рюмочке.

С тех пор как Ханя взял под контроль видеосалон, Кудрявый воспрянул духом, хотя поначалу жаба давила — не очень-то хотелось кому-то платить дань за охрану. Вскоре тягостное чувство прошло — к Кудрявому, не без помощи нового хозяина, перешло еще несколько прибыльных точек. Все шло как нельзя лучше.

Подождав, пока они останутся наедине, приятель наклонился к Кудрявому:

— Есть разговор.

Кудрявый насторожился, почуяв прибыль. Приятеля он знал не первый год, слышал, что тот крутится в совместном предприятии и наваривает там немало.

— У тебя знакомства, связи среди блатных. Поможешь — отблагодарю. Я не жадный.

— О чем базар? Подниму кого надо.

Кудрявый нетерпеливо заерзал в кожаном кресле. Приятель облизал жирные губы:

— Одна скотина жить мне мешает. Нужно убрать.

Непосредственным исполнителям приятель давал двадцать тысяч. Кудрявому, как посреднику, — пять.

Для современного читателя такой гонорар может показаться смешным (что на такие деньги можно купить?). Однако летом 1990 года за двадцать пять тысяч рублей на рынке можно было купить два новых автомобиля. По тем меркам это были немалые деньги.

 

* * *

 

В городе ни для кого не являлось тайной, кто помог Ахмеду исчезнуть. Идя к Ханину, Кудрявый не сомневался: предложение заинтересует хозяина.

Ханя приветливо встретил гостя. Внимательно выслушал. Странно, с оттенком грусти покачал головой. Переспросил:

— У тебя собственное похоронное бюро есть?

— Нет.

— И у меня нет. Я в эту тему не стану нырять. Да и тебе ни к чему. Крутишь видушку по вечерам? Вот и крути.

Такого поворота гость явно не ожидал. Уговоры не помогли. Настойчивость Кудрявого закончилась тем, что ему для профилактики дали по почкам и выставили за дверь.

Казалось, разговор закончен, а тема исчерпала себя. Только вот залог в семь тысяч отдавать не очень-то хотелось.

 

* * *

 

Спустя пять дней приятель Кудрявого вновь замаячил в дверях видеосалона.

— Ну как? — выдохнул запахом неважно прожеванной рыбы.

— Все четко — как в аптеке, — покровительственно похлопал Кудрявый приятеля по плечу.

— Есть люди... — После паузы: — Серьезные люди.

— Правда?— глаза приятеля загорелись надеждой и благодарностью.

— Можешь не сомневаться.

Накануне Кудрявый переговорил с одним из завсегдатаев видеосалона — типичным представителем мелко уголовной среды, вечно небритым, с бегающими глазами и крупными чертами лица. Тот ухватился за дело без особых раздумий:

— Деньги вперед.

— Лучше потом. Вдруг сорвется, — осторожно заспорил Кудрявый.

— Это у девок срывается нежелательная беременность, а у меня все откатано по высшему классу. К тому же сразу валить из города хошь не хошь, а придется. Нам после всего месяцев эдак шесть встречаться нежелательно. Для твоего блага. Зачем мусорам лишние зацепки давать?

Звучало убедительно, логично. Кудрявый взял у приятеля деньги, а утром следующего дня передал их исполнителю.

 

* * *

 

Небритый верзила сонно клевал носом над распечатанной банкой кильки. Собутыльник невзначай смахнул рукавом со стола вилку. Вилка со звоном брякнула о пустые бутылки, закатилась под телевизор.

— С одной стороны, тебе...

— Нам! — зарычал верзила.

Угу. Нам дали деньги, и деньги у нас.

— Их отработать надо.

— Надо, а с другой стороны, труп на биографию вешать. Неизвестно, как потом все повернется.

— М-да... — задумчиво осушили в который раз наполненные стаканы.

— Кудрявый — пацан неплохой. Кидать его не с руки.

— Зачем кидать? — оживился собутыльник.

— Давай поговорим с будущим трупом. Его задача исчезнуть, чтоб не мешал другим жить. Пусть себе катит на все четыре стороны, лишь бы в Киеве были уверены, что он того...

— Хм...

— Убивать не придется, деньги отработаем и жизнь человеку спасем, а за это уже и воздастся должно...

В пустую консервную банку стряхивается пепел от сигарет.

 

* * *

 

Будущий труп скептически и абсолютно без страха выслушал угрозы неопрятно одетых верзил, ввалившихся в его кабинет посреди рабочего дня. Высокий, в строгом деловом костюме, директор совместного предприятия кивком головы дал понять, что вполне отдает себе отчет в том, что с ним собираются сделать в случае отказа. Ему, в недавнем прошлом офицеру госбезопасности, не составляло особого труда вышвырнуть вон непрошенных визитеров. Однако потенциальный покойник решил по-другому:

— Сколько вам за меня заплатили?

— Не твое дело, — зарычал верзила, чувствуя, как инициатива уплывает из рук.

— Верно, — улыбнулась потенциальная жертва.

— Это ваше дело, но и мое также. Я даю вам ровно в два раза больше за то, чтобы вы привели ко мне непосредственно того человека, который вас нанял. Итак, сколько?

— Сорок, — выпалил верзила.

— Хорошо. Плачу восемьдесят. Деньги в сейфе.

В дальнем углу комнаты — несгораемый шкаф.

— Деньги получите сразу же. Только имейте в виду — мне посредники не нужны. Я плачу за заказчика, а не за подсадных уток. Ну а сейчас можете быть свободны — я и так уделил вам слишком много времени.

Ошарашенные визитеры опомнились, когда за спиной хлопнула входная дверь, а свежий воздух слегка освежил серое вещество, именуемое в быту мозгом.

— Деловой человек. За такие деньги я не то что Кудрявого — пол-микрорайона похороню.

— Нужно заказчика побыстрее найти, пока этот тип не передумал.

 

* * *

 

Замдиректора, побледнев, смотрел на жесткое лицо директора фирмы.

— Вы заплатите им указанную сумму?

— Этим ублюдкам? Право, вы меня явно недооцениваете. В течение тридцати секунд им отобьют желание жить.

— Зачем вы их тогда отпустили?

— Опыт подсказывает — они пришли не сами по себе. Их прислали. Кто? Мне любопытно на него посмотреть. С этим человеком разговор будет особый. Вы и впрямь поверили, что я собирался платить?

— Вы так уверенно говорили о сейфе.

— В сейфе нет ни копейки. Так, старые договора предприятия, не представляющие коммерческой ценности. Без меня они не более, чем бумага. Не берите лишнего в голову, возвращайтесь на рабочее место и спокойно делайте свое дело. Можете не сомневаться, я приму надлежащие меры.

Взяв со стола папки, замдиректора направился к двери. За спиной услышал голос шефа, говорившего по телефону: «...нет ...ничего особенного …так, на всякий случай ...спину прикроют ...не буду ведь я лично ребра ломать ...у каждого работа своя ...да, пожалуй, трех-четырех человек достаточно...»

Выйдя в коридор, заместитель почувствовал, как бешено колотится сердце. «Шеф ни за что не простит, если узнает. Кудрявый не тот человек, который станет молчать, а молчать он обязан. Значит, выход один. Только один».

 

* * *

 

Кудрявый стоял, наклонив голову набок. Подавленный, как животное, затравленное гончими псами с разных сторон.

— Я ведь говорил — это не твое, не лезь. Ты не послушал, — Ханя говорил спокойно и тихо.

— Возьми все, что есть у меня.

— Я возьму ровно столько, сколько нужно. Дело в другом. Ты не послушал меня.

— Я сделаю все, что ты скажешь.

 

* * *

 

На часах — половина третьего.

— Где Гоша? — Ханя был взбешен.

— Наверняка с машиной возится, — осторожно вставил Баран.

— После покупки «Волги» он пунктуальностью не отличается, — развязно хмыкнул Владик. — Может, спалить ее в целях повышения трудовой дисциплины?

Ханя не ответил. Они катастрофически опаздывали на разговор с заказчиком несостоявшегося убийства.

— Пора. Едем без них.

 

* * *

 

Вместо приветствия — кивок головы. Гладко выбритое лицо. Прищуренные глаза.

— Где гарантия, что Кудрявый станет молчать?

— Гарантий нет. Есть мое слово.

Замдиректора улыбнулся беспокойной, короткой ухмылкой.

— Этого мало.

— Тебе не приходится выбирать.

В тот же вечер Хане передали двадцать пять тысяч. Заказчик платил за молчание владельца видеосалона.

 

* * *

 

Гоша скорчил виноватую рожу:

— В дороге застряли. Если бы не Рахит, ночевал бы на трассе. Ты уж не обессудь.

Взмахом руки Ханя прервал оправдывающегося Гошу:

— После поговорим. На повестке дня благородное дело. Как мы должны поступить с теми, кто не только взял деньги за невыполненную работу, но и подставил друзей под удар?

— Деньги вернуть. Ноги повыворачивать. Плюс неустойка, — услужливо засопел Коротышка. Ханя саркастически потрепал за щеку парня, зажав ее большим и указательным пальцами правой руки.

— Умничка. Оказывается, не такой ты тупой, как я думал.

 

 

* * *

 

Медсестра реанимационного отделения заканчивала обход больных. Облегченно вздохнула. Похоже, ночь непредсказуемых обострений не обещала. Разве что вызывала тревогу скандальная старушка лет семидесяти в смешных детских рейтузах. Одна. Без родственников. Не позавидуешь...

Медсестра зашла в ординаторскую. Прилегла на кушетку. Не грех и вздремнуть пару часов. Сомкнулись ресницы. Где-то вдали проплыли блики ламп в операционной. Контуры больных. Белоснежные простыни. Плач ребенка. Сон засасывал образы мозга в трясину безмятежности, лени, покоя. Все глубже и глубже. Шум прибоя. Нарастающий грохот. Стройка. Ругань рабочих. Самосвал. Разбитые камни. Кровь. Откуда кровь?

Медсестра вскочила. Поправила волосы. Бегло скользнула глазами по циферблату будильника. В коридоре чьи-то шаги. Показалось... Да нет — кто-то ходит. Какого черта, когда всем строго-настрого запретили с постели вставать? Ну я им сейчас покажу! Пусть отсиживаются дома, раз не хотят выполнять требования медперсонала.

Коридор пуст. Дверь в палату приоткрыта. Сиплый хрип эхом слился со скрипом дверных петель. Животный ужас заставил отпрянуть назад. Любопытство подтолкнуло вперед. Женщина робко заглянула вовнутрь. На полу, у порога, искалеченные тела незнакомых мужчин.

 

* * *

 

Запись в общей тетради: «Доходы. Получено: от Кудрявого (штраф) — 20 000 рублей; от «Заказчика» — 25 000 рублей (помощь в решении личной проблемы); от исполнителей, нанятых Заказчиком, — 15 750 рублей (остаток от 20 000, выданных им в качестве аванса)». Чуть ниже: «Общая сумма: 60 750 рублей. Расходы: Транспорт — 400 рублей, людям за «работу» — 15 000 руб., кабак — 3700 руб. Чистая прибыль = 41 650 руб.».

Рахит довольно потер руки:

— За несколько дней сорок штук прибыли. На ровном-то месте...

Полулежа на толстом ковре, у книжного шкафа, Ханя вяло листал Библию XVII века в позолоченном переплете. Осторожно сдул пыль, осевшую между страниц. Поднял глаза на Рахита:

— На ровном ли?..

 

* * *

 

Есть люди-вода и люди-кристаллы. Человечество подобно реке. Мягкая, податливая вода только тогда превращается в острые, непокорные глыбы льда, когда в нее попадает хотя бы один кристалл. Несколько дней — и огромные пространства скованы льдом. Так и люди. Присмотритесь к пестрой толпе. Подобно капле воды, она растекается по грязным улицам. Сотни цветов образуют цвет серый. Бурлящая толпа превращается в мощный, целенаправленный поток только тогда, когда в нее попадают люди-кристаллы. Интересно, кто-либо задумывался, от безделья листая страницы истории, отчего одних называли красными, других — белыми, третьих — коричневыми или зелеными? Это всего-навсего цвет, масть крупных кристаллов.

Летом 1990 года Ханя поставил перед собой задачу объединить силу, влияние, деньги разрозненных стай и направить их в единое русло. В удаче он был уверен.

 


 

 

ГЛАВА II

 

 

Владик шел в ресторан сбрасывать напряжение будней. Психофизиологическая разгрузка заключалась в могучей пьянке, чьей-то разбитой физиономии и, конечно же, в новых девочках, помогающих бороться со скукой. В неизменной накрахмаленной и отутюженной белоснежной рубашке Владик легко взбежал по лестнице в зал. Беспардонно шлепнув по заднице официанта (в знак глубокой симпатии и вместо приветствия), направился к заказанному накануне столику, неуклюже лавируя между танцующими.

— Ты сделал заказ?

Барановский кивнул, пожимая потную руку.

— Сегодня только коньяк.

Владик ткнул пальцем в область печени.

— Не идет что-то водка в последние дни.

— Коньяк — продукт чистый, от него дурно не станет.

— Что с девочками?

— Стоящих пока нет. Крутились тут две — так, говорят, заняты. У них с фирмачами стрелка в десять.

— Так то в десять, а сейчас начало девятого. Тащи их сюда.

 

* * *

 

Миловидная женщина, чуть слышно шурша домашними тапочками по паркету, принесла поднос с жасминовым чаем. В пиалах варенье разных сортов. Ханя благодарно улыбнулся, утопая в диване напротив седовласого, по-военному подтянутого хозяина хаты.

— Рекомендую попробовать чай. Наши сотрудники из Дании привезли. Умеют капиталисты все-таки делать!

Ханя пересел поближе к столу.

— Так как насчет моей просьбы — подумаешь на досуге?

— Не только подумаю. — Ханя сделал пару глотков. — Есть у меня на примете толковые журналисты. Правда, не у всех жизнь сложилась. Однако ребята способные, а главное, честные.

— Вот-вот, — живо откликнулся хозяин квартиры. — Честному человеку всегда трудно пробиться. У нас, в прокуратуре, эта проблема похлеще стоит, чем где-либо в другом месте. Не тебе мне рассказывать, сам понимаешь, специфика работы. Иногда обидно бывает — талантливый парень годами бумажки из папки в папку перекладывает, а какой-нибудь выскочка — раз — и уже в начальники выбился. Главный прокурор республики из таких. Если кто-то беспробудно пьет да баб по кабинетам таскает — это нормально, но если вместо этого лекции в университете читает — бьют в набат: «Беспорядок! Что у него, времени свободного много? Немедленно загрузить работой!» Поэтому мы, группа сослуживцев и, хотим подготовить острый, своевременный материал в центральную прессу. Не место в прокуратуре запятнавшим себя грязными делишками.

— Что вы все о работе да о работе? — в комнату вошла миловидная женщина. — Дай человеку поесть. Как родители?

— Спасибо, хорошо.

— Кланяйся от нас. Непременно.

Десять часов вечера. Хане пора идти. Задержаться? Спасибо, но уже поздно. К тому же было много работы — накопилась усталость. Мечтает поспать... Слова взаимной благодарности. Забавный пудель тащит в зубах кроссовки. Дружный смех. Прихожая. Дверь. Пустынная улица.

 

* * *

 

К десяти часам вечера Владик успел выжрать полторы бутылки молдавского коньяка и после горячей закуски попросил водки, позабыв о расшалившейся печени. Размалеванные девицы, невинно и тупо улыбаясь аппетитными губками, начали расшаркиваться. Не слушая глупую женскую болтовню вроде «Нам пора», Владик брякнул: «Сидеть!» тоном, не терпящим возражений, и отправился в поисках официанта. Барановский, изрядно захмелев, послушно кивал головой в такт музыке.

Вскоре вернулся Владик, подталкивая официанта с расквашенным носом и тремя бутылками водки. Девочек за столом не было.

— Эти... где?

Барановский потянулся за водкой.

— Ушли.

— Как ушли?

На всякий случай официант юркнул за плечи танцующих.

— У них итальянцы в десять. Стрелка у входа в гостиницу.

— И ты отпустил?

Владик хлопнул боксера ладонью по лбу. Барановский испуганно-удивленно уставился на шатена.

— М-да... Нет...

— Мы что — хуже итальянцев?

— Не хуже, — Барановский закивал тяжелым подбородком.

— Или валюты у нас нет?

— Есть.

— Так в чем дело? Нас пробросили как натуральных лохов! Я на них бабки тратил, а они с итальянцами?!

Распаляясь все сильнее, Владик, пошатываясь, побежал вниз, к выходу.

Девушки, кокетничая с иностранцами, садились в новенькую иномарку. Услужливо прикрывая дверцу, худощавый итальянец в белом костюме почувствовал сильный запах спиртного, затем резкий толчок и лужу с неприятной, липкой водой. Пьяный шатен методично бил физиономию несостоявшейся подруге.

— Камрадо! — начал было иностранец на языке межнационального общения, но тут вновь опустился в лужу, из которой только что встал. Кровь прилила к лицу.

Развернув шатена лицом к себе, худощавый наотмашь врезал что есть силы обидчика тыльной стороной кулака. Владик потешно кувыркнулся в воздухе, откатываясь к киоску «Союзпечати». В руке блеснул металлический предмет. Выстрелы. Разбитое вдребезги заднее стекло иномарки. Итальянцы вскочили в машину. Девицы, перепуганно всхлипнув, бросились бежать к Республиканскому стадиону. Барановский дрожащими руками, обхватив шатена под мышки, потащил обратно в кабак. У входа в гостиницу Русь» остались лежать пистолет системы «Браунинг», женская косметичка и осколки стекла.

К тому времени, когда приехал милицейский патруль (они не торопятся туда, где стреляют), прохожие подобрали и косметичку, и пистолет. Битое стекло мало кого интересовало. Стражи порядка, с облегчением вздохнув, поехали в райотдел пить чай и доигрывать партию в карты.

 

 

 

 

 

* * *

 

Пожилая женщина с палочкой вошла в ресторан, поддерживаемая девушкой в плотно обтягивающем комбинезоне. Увидев Владика, девушка нервно задрожала. Барановский довольно потер ладони:

— Владик, смотри, одна из телок вернулась.

Шатен смачно ругнулся, вытирая рот кончиком скатерти.

— Какого ты ей дал мой домашний телефон?                                                                      

Боксер снова почувствовал, что сделал что-то не так.

— Так они уходили, а у меня телефона нет... Вот я твой и дал.

Шатен, покачиваясь, направился навстречу пожилой женщине.

— Уходили... Вот и пришли. Только мамаши здесь не хватало.

— Чьей мамаши?

— Моей. Чьей же еще? Не зря ты бараном родился.

С семейно-бытовой точки зрения изящного шатена можно было охарактеризовать как покладистого, в целом послушного сына. Впрочем, Владик, как и все мы, терпеть не мог, когда родители начинали читать мораль. Да еще под горячую руку.

Пожилая женщина укоризненно качала головой:

— Сыночка, ты еще за прошлое не все отсидел. Благо дядя Костя с амнистией нам помог. Ну, скажи, что тебе мешает жить, как папа? Зачем ты стрелял в итальянцев?

— Мам, не мешай отдыхать!

— Папа так бы не поступил. Он спокойно, вдумчиво во всем разобрался бы. Тебя обидели. Я вижу. Тем не менее нужно сдерживать свои чувства.

— Мам, в душу не лезь!

— Лицо девчонке разбил. Не стыдно? Нет? Посмотри мне в глаза. Ей, между прочим, завтра в школу идти.

— Не вмешивайся в мою личную жизнь!

— Деточка, пойдем домой. Погулял и хватит. Не каждый день коту масленица. Всему надо знать меру.

— Мам...

Вова Барановский остался сидеть один. «Мам», взяв сына под руку, увела расшалившегося «ребенка» домой.

 

* * *

 

О случившемся Ханя узнал от Рахита. Владик и Баран имели вполне реальный шанс угодить за решетку. Тем более что никто не знал, куда пропал пистолет, на котором вполне могли быть отпечатки пальцев многих людей. Таким образом, Владик подставил под возможный удар не только себя, но и коллектив. Не говоря уже о том, что пистолет непосредственно принадлежал Олегу. Как ни крути, а с Владиком стоило поговорить о:

  а) дисциплине;

  б) этике поведения в общественных местах;

  в) интересах отдельно взятой личности и коллектива.

— На который час набить Владику стрелку? — промычал в телефон Барановский.

— Как проснусь, — парировал Ханя.

— Точнее?

— Давай на двенадцать. Где-нибудь на природе.

— Будет сделано.

Олега всегда умиляла покорность Барана. «Интересный персонаж на развалинах жизни», — подумал он о боксере.

 

 

 

* * *

 

Владик опоздал.

— Я смотрю, все заждались, — улыбнулся он приторно-доброй улыбкой.

— Посмотри на часы, — лениво растягивая слова, бросил Ханя.

— Засунь их в задницу, — жестко отрезал Владик. — На сегодня нет дел. Или ты решил устраивать время от времени нечто наподобие партсобраний? Твои родители часом не коммунисты, а?

Коротышка усиленно засопел носом. Лучше отойти на безопасное расстояние.

Ханя, не меняя выражения лица, подошел вплотную к шатену:

— Коммунисты. Как и твои. Это дает тебе право забыть, что ты всего-навсего зажравшееся дерьмо? Или пора напомнить, где твое место?

— Это ты мне будешь напоминать? — Владик рассмеялся в лицо.

— Сам по себе ты никто. Будет у тебя столько, сколько за мной — тогда и поговорим. Смотри-ка — вчера никто, а сегодня в козырях! Что смотришь? Иди. Погуляй. Так и быть, я тебя отпускаю.

Владик едва успел отклониться от бокового удара правой. Нырнув под руку, шатен выхватил нож и что есть силы пырнул Ханю. Лезвие, скользнув по ребрам, разрезало кожу.

Люди, столпившиеся полукругом, съежились, как крысы перед броском. Они выжидали, кто победит. На чьей стороне сила.

Ханя бросился в ноги, завалив Владика на спину, стараясь передавить плечом руку с ножом. Шатен, судорожно изворачиваясь, несколько раз ударил сверху вниз. Владик быстрее. Ханя сильнее физически и тяжелее. Он вцепился пальцами в глотку шатена, и расширенные злобой зрачки заглянули в сузившиеся от боли глаза соперника. Тело обмякло... Нож выпал из рук.

Ханя поднялся. Кровь хлестала из ран. С серой пеной на посиневших губах Владик вытянулся на асфальте.

— Приведи его в чувство.

Гусь опасливо подошел к шатену. Пнул ногой. Раз. Другой. Владик захрипел. Немые свидетели, словно пробудившись от спячки, подскочили к лежащему, в считанные минуты превратив тело в кровоточащий фарш, мычавший нечленораздельные фразы сквозь слезы.

Ханя молча, с презрением смотря на толпу, сел в машину. Замок зажигания. Педаль газа. Машина скрылась за поворотом. Избиение прекратилось. Не перед кем было демонстрировать преданность, верность, лояльность... Чистые порывы человеческих душ.

 

* * *

 

Рахит методично обрабатывал раны.

— Пять колотых, уйма порезов. Серьезного ничего, как будто, не задето. Лицо в норме?

— Да.

— Вот здесь придется зашить, — сказал Рахит, ткнув пальцем в ребро. — Досталось... Ему я завидую меньше.

— Закончил?

— Готово. Все что в моих силах. Все равно нужно ехать к врачу.

— Не сегодня. — Поежившись, Олег лег на кровать. — Привези кого-нибудь для души.

Рахит хотел возразить, но передумал. Перебросив через плечо сумку, поехал куда послали.

Олег остался один. Раны жгли тело снаружи, мысли — изнутри. Только сейчас пришло осмысление случившегося. И снова произошло совершенно не то, чего он хотел, с абсолютно иным результатом.

В дверь позвонили. Издалека донеслись девичьи голоса и голос Рахита. Олег с омерзением подумал о людях, не желая видеть ни Рахита, ни тех, кого тот привел. В памяти всплыл старый уличный анекдот:

— Скажите, есть женщины, которые не продаются?

— Конечно же, есть, но они очень дорого стоят.

«Все продается за деньги. Все уступает силе, — думал Олег, рассматривая трещины на потолке. — Жадность — вот истинный двигатель человеческой истории». Самодовольно улыбнувшись, Ханя почувствовал себя Наполеоном.

Боль, обычная человеческая боль, терпкая и жгучая, вернула мысли на землю, заставила вспомнить, кем он был и кем является на самом деле. Гости, потоптавшись на лестничной клетке, ушли. Мысли, как облака, подгоняемые ветром — усилием воли, уплывали куда-то далеко-далеко, растворяясь за стенами комнаты. Как приятно лежать в теплой постели. Как приятно молчать. Как приятно не думать.


 

ГЛАВА III

 

Молодая женщина, увешанная продуктовыми сумками, торопливыми шажками выходила из гастронома. Таких много на улицах городов. Вечно спешащих. Буднями придавленных. Искренне радующихся мелочам. Самое занятное то, что они в чем-то намного счастливее нас.

Ханя столкнулся с ней в дверях, чуть было не выбив пакет молока из рук женщины. Привычно бросив: «Простите», юркнул вглубь гастронома.

— Олег, — голос вдогонку. Наполненный нежностью и теплотой.

От неожиданности Ханя вздрогнул. Оглянулся. Может быть, молодая женщина обозналась?

— Олег, — повторили губы.

Улыбка. Пушистые белокурые волосы. Глаза, неумолимо зовущие в прошлое.

— Я тебя не узнал.

Лена положила пакет поверх продуктовой сумки. Женщина была совершенно не похожа на девушку, выпорхнувшую давным-давно, восьмого марта, из подземного перехода. Девушку, которой он впервые в жизни подарил цветы. Впервые поцеловал. С которой все было впервые.

  — Сильно изменилась, правда?

Ханя с грустью посмотрел на потертые хозяйственные сумки.

— Правда. Давай помогу.

Вместе вышли на улицу. На руке Лены блеснуло кольцо.

— Давно замужем?

— Неполные два года. Ровно столько, сколько я ждала тебя из армии вопреки настойчивым просьбам забыть. Твоим просьбам.

— Даже это ты помнишь.

— Слишком долго не могла смириться с мыслью, что ты уже не вернешься. Хоть и понимала, что все это глупо.

Лена остановилась.

— Мне на трамвай. — Помедлив: — Приходи в гости. Я живу здесь, неподалеку... На проспекте Комарова.

— У мужа?

— С мужем. И дочерью.

— У тебя дочь? Поздравляю.

— Спасибо. Вправду приходи. Я дома весь день. — Робко: — Телефон запишешь?

На клочке бумаги несколько цифр. Как когда-то. Словно вчера.

 

* * *

 

Доставая ключи от квартиры, Ханя не сразу заметил, что за спиной промелькнул Высокая Тень.

— Где тебя все утро носило?

Ханя вопросительно поднял глаза на взъерошенную голову Гоши.

— У тебя такой вид, словно что-то случилось.

— Ты знал, что так повернется? Нет, ты мне ответь — ты знал?

— Не паникуй.

Отойдя в сторону, Ханя наклонился к стоявшему неподалеку Рахиту.

— Чего это задергался Гоша? У него вид хорошо обкуренного наркомана.

Рахит нервно передернул плечами.

— Лорд вернулся из Крыма. Один.

 

 

* * *

 

Человек с мягким и усталым голосом обедал на квартире подруги. Шестнадцатилетнее создание в длинных шортах курсировало между ним и газовой плитой. Отхватив зубами изрядный кусок куриной ноги, Лорд глазами поздоровался с вошедшим на кухню Олегом.

— Зря не закрываешь входную дверь, — заметил Ханя, присаживаясь к столу.

— Зачем? Кому надо, тот и так найдет способ войти, — блондин оторвался от курицы. — Кстати, как здоровье шатена?

Странные нотки в голосе Лорда. Ханя настороженно оглянулся.

— Как будто неплохо, а что?

— Ничего. Правильно сделал. — Слащаво: — Слюнявую рожу Владика я бы давно в унитазе умыл. — Вздохнув: — Ты меня упредил. Одобряю.

— Что-то ты не веселый.

— Почему? Морской воздух пошел мне на пользу. Чай будешь?

— Нет.

— Тогда кофе.

— Слышал, ты приехал один.

 Блондин откинулся на спинку кухонного стула.

— Правильно слышал.

— Где Слон?

— Плавает в море. Ему понравилось в Ялте.

— Что это значит?

Лорд допил чай. Опустил ноги в кроссовки.

— Я отвечаю за тех, кого беру в долю. Он со мной пришел, со мной и ушел. — Блондин поднялся. — Уходишь или останешься? — Указав глазами на девичьи бедра: — Исполняет неплохо. Рекомендую.

Парни вышли из дома на улицу. Блондин направился в сторону перекрестка.

— Кстати, — окликнул он Ханю на прощанье, засунув руки в просторные карманы джинсовых брюк. — Нервная система Слона оказалась совершенно непригодна для по-настоящему серьезных дел. Тебе, как и мне, не нужна лишняя головная боль, разве не так?

Помедлив, Ханя едва заметно кивнул головой. Садясь в машину:

— Заедем на Сталинку, а оттуда — в центр.

По лицу Рахита беззвучно стекали слезы. От неожиданности Ханя растерялся. Инстинктивно положил руку на плечо любителя больших скоростей.

— Юра, ты что?

— Да так. Слон был моим другом.

Машина тронулась с места.

В тот же вечер, никому не сказав ни слова, человек с мягким и усталым голосом уехал из Киева.

 

* * *

 

Тягостное, давящее чувство сковывало движения рук, ног, связывало путами мысли. Как ни старался Ханя расслабить тело, напоминавшее сжатую пружину, усилия воли оставались напрасны. Какой вкус у безопасности и покоя? Он не помнил. Слишком долго он не испытывал их, балансируя на лезвии бритвы. Для полноценного отдыха и восстановления Олегу необходимо было забыть об опасности. Расслабляться же с помощью водки слишком примитивно. Взгляд упал на скомканный клочок бумаги. Распахнутое окно. Фиолетовый отблеск уличных ламп на стенах домов. Телефон. Длинные гудки. Короткие фразы. Обрывки измятых мыслей.

— Приходи, — в конце телефонного разговора.

 

* * *

 

Нужную квартиру Ханя нашел быстро. Дверь долго не открывали. Постояв в нерешительности, Ханя еще раз нажал на кнопку звонка. Только когда он собрался уходить, дверь отворилась.

— До тебя дозвониться...

Вместо приветствия, Лена ласково улыбнулась:

— Я на балконе не сразу услышала, как ты звонил, — прикрыв входную дверь, вошла в комнату, зовя за собой.

— Не верится, что ты все-таки вспомнил обо мне. Пришел...

Ханя с грустью осматривал квартиру. Узкую комнату, кухню, в которой и одному тесно. Одна радость — телефон да балкон. Впрочем, толку от них... В такой клетке.

— У тебя даже телевизора нет.

Лена виновато пожала плечами.

— Пока нет.

— Нужно тебе подарить.

Она рассмеялась:

— Куда я его поставлю? — Села на диван. — Лучше расскажи, как живешь.

На балконе — коляска, на веревке — детские вещи. Олег опустился рядом с Леной. Вдыхая запах волос, он вспомнил девушку с белокурыми волосами из канувших в Лету лет, вспомнил вопрос-стон «Зачем?», когда он в нее впервые вошел.

Лена осторожно провела рукой по затылку:

— Как прекрасно снова почувствовать себя семнадцатилетней.

Олег положил голову ей на колени.

— Меня не покидает чувство вины. Я несправедливо и жестоко обошелся с тобой.

— Это в прошлом. Ты-то нашел ту, что искал?

Олег вспомнил, как плакала Лена, когда узнала, что он одновременно с ней встречается еще и с другими. Ни слова укора. Только беззвучные слезы.

— С тобой я чувствовал себя намного свободнее, чем когда остался один. Это правда.

В ответ грустный, приглушенный вздох. Лена поднялась, чтобы проверить, спит ли ребенок.

— Лена... как ты относишься к мужу?

— Я люблю его, — ответила ровным, бесстрастным голосом. — Он очень хороший человек. Я ни за что не сделаю ему больно.

— Можно посмотреть?

— Конечно.

Олег раскрыл семейный альбом. Будни. Свадьба. Новоселье. Множество родственников. Торжественный ужин. Будни. Муж на Ханю не произвел никакого впечатления. Обычный сельский жлоб с городской пропиской. Так и хотелось спросить: «Ты что, никого лучше найти не могла?»

— Он меня любит и прекрасно относится к дочери.

— Это главное.

Ханя захлопнул альбом.

— Ты счастлива?

— У меня есть все, о чем я мечтала. Счастье — это свой дом, семья, в которой любят и ждут, когда вращаешься домой после работы.

— М-да?... Этого мало.

— Может быть. Для тебя мало, для меня — более чем достаточно.

Лена поставила на журнальный столик крепко сваренный кофе.

— Ты изменился, Олег.

— Сильно заметно?

— Сильно. Не столько внешне, сколько изнутри. Стал более замкнут. Раньше ты не был таким.

Коснулась ладонью щеки. Засмеялась:

— Как ежик, колючий.

Олег медленно поцеловал кончики пальцев.

Что я для тебя?

Девушка задумалась:

— Часть жизни. Знаешь, после того, как ты меня бросил, я места себе не могла найти. Пыталась забыть, хотела вычеркнуть из памяти все, что с тобой связано. Затем поняла, что это глупо. Прошлое нельзя изменить. Но я благодарна тебе за то, что в этом прошлом был ты.

— Прошлое может вернуться.

Привлек к себе, скользнув руками по бедрам.

— Прошлое не возвращается. Иногда, будущее похоже на минувшие дни, но этого я уже не хочу. Слишком многое изменилось с тех пор. Что ты можешь мне предложить? Быть женой? Я не оставлю дочь без родного отца. Стать любовницей? Изредка встречаться с тобой втайне от всех? Такое положение унизительно для меня.

— Естественный вывод: я ничто для тебя, — холодно обронил Олег. — Так, пустое место.

Лена села на пол у ног Олега.

— Зачем ты так? Ты ведь знаешь, как хорошо мне с тобой. Я бы хотела... Я бы очень хотела, чтобы мы оставались друзьями, и ты иногда к нам приходил. Просто так.

Тихий, едва различимый детский всхлип донесся из-за балконной двери. Лена проворно вскочила, подбежала к детской коляске. Олег отчетливо понял, что ему здесь не место. Перед Ханей стояла совершенно незнакомая, чужая женщина с полусонным, милым и все же чужим для него ребенком. Только глаза, усталые и томные, напоминали о том человеке, которого он когда-то любил.

Ханя достал из полиэтиленового пакета смешного плюшевого поросенка, поставил на журнальный столик рядом с пустыми чашечками из-под кофе. Поднялся.

— Уходишь?

Их взгляды встретились.

— Мне пора.

— Ты придешь?

В вопросе надежда, немые слова: «Не уходи. Прошу. Не сейчас».

— Я позвоню.

В дверях:

— Олег!

Ханя обернулся. Пухленький детский ротик безоблачно улыбался, смотря на незнакомого дядю.

— Этот ребенок мог быть твоим.

 

* * *

 

Олег рассеянно смотрел на проезжавшие мимо машины и думал о том, как и почему красивые, стройные девушки буквально за несколько коротких лет превращаются в бесформенные куски мяса? Откуда и почему вместо запаха весенних цветов после утреннего дождя появляются запахи гнили, протухшей рыбы и тлена? Почему Время так безжалостно быстро изменяет женское тело и как бы в насмешку над женщиной оставляет неизменной ее душу?

Олег перебирал в памяти образы, оттенки чувств, ушедшие грезы. Что такое любовь? Таинство, данное богом? Животный инстинкт, разрывающий сладостной болью толщу времен, разделивших современную цивилизацию от первозданного крика? Вспомни их всех — женщин, чье тепло согревало тебя, у чьих колен ты склонялся, словно пред алтарем! Что понял ты, целуя их жаркие губы?

Яркими бликами рассыпанных фотографий вспыхнули в подсознании лица, руки, тела... Голоса, едва уловимые. Отчетливые. Разные, как отблеск росы на прибрежных камнях.

— Любовь — это постоянный поиск партнера, поиск потока неизведанных доселе чувств, опускающих нас в Небеса...

— ...это всего лишь работа, которую хочется побыстрее закончить, забрать деньги, уйти...

— ...окрашенное третьесортной лирикой удовлетворение физиологических потребностей организма...

— Конечной целью полового акта является не брак, не деторождение, а стремление постичь мудрость Создателя через то, что мы называем любовью. Слияние, погружение в бесконечность, где нет ни смерти, ни жизни. Влажные счастливые глаза. Взаимное притяжение тел.

Голоса то отдаляясь, то нарастая, гасли, утопая в едином потоке, напоминающем рокот прибоя за линией горизонта. Закройте глаза, зажмите ладонями уши — и вы услышите внутри себя этот шум, в лабиринте, где прячутся мысли.

 

* * *

 

Владик с яростью метнул карманное зеркальце в косяк двери. «Думаешь, меня так просто сломить? Зря стараешься, сука. Тебе не удастся». Осколки со звоном покатились под тахту. Сгустки крови плотно забили раздробленный нос. Приходилось дышать через рот. Холодный воздух терпкой болью-прохладой струился сквозь разбухшие десны, хрипом вырываясь наружу.

Душившая грудь обида доставляла шатену страдания, похлеще физической боли. С ним не могли, не должны были так поступить. Не имели права. Ни по каким понятиям — блатным, мусорским, лоховским... Каким угодно! Так считал Владик, и по-своему он был прав.

Шатен не был рядовой шестеркой на побегушках. Ему принадлежала влиятельная киевская группировка, влившаяся в свое время в структуру Хани. Да что Ханя? О нем еще слышно не было, когда Владик шел отматывать свой первый срок. Как же так вышло, что его же люди бросились на него по первой команде? Всякие там Гоши и Коротышки — это понятно, но Баран... Владик не понимал, как Ханя вообще мог решиться на показательное судилище. Ну неправ в чем-то — так поговорили бы, распив рюмку-другую... Но при всех!

Владик знал Ханю свыше трех лет. Широкоплечий брюнет с добродушной улыбкой и достаточно жестким характером произвел благоприятное впечатление в момент знакомства. Их объединила неприязнь к Ахмеду по принципу: «Враги моих врагов — мои друзья», затем — общие дела. На первых порах Ханя действовал через Владика, давая его ребятам работу. Владик среди своих самостоятельно распределял полученную прибыль. Спустя некоторое время всем стало понятно, что работать напрямую с Ханей значительно выгоднее, чем через шатена. Владик не имел ни свежих идей, ни умения аналитически анализировать ситуацию. Более того, он так и не понял до конца, что же случилось.

 

* * *

 

Плешивый прогуливался с Барановским у входа в «Русь».

— Лично мне Владика жаль, — осторожно прощупывая собеседника, боксер хитро метнул глазами из-под бровей.

— Жалей не жалей, а Владик другого и не мог получить. Хане нужны молчаливые исполнители, а не потенциальные конкуренты. Нужен был только повод. Любой. Ханя его получил и использовал. Правда, не лучшим способом, но своего он добился. Кто теперь захочет работать с Владиком? Может быть, ты?

Баран опасливо передернул плечами:

— Я? При чем здесь я? — Помолчав: — Мне только непонятно, почему Ханя не сделал этого раньше?

— Что тут непонятного? Кто-то ведь должен был воевать с Ахмедом. К тому же, даже при наличии разных там Владиков, осетин здорово зажал Ханю в угол. Теперь все изменилось. Ахмед не мешает. По-видимому, Ханя решил, что пришло время среди своих сделать чистку. Пусть чужие боятся.

Баран в знак согласия кивал головой. «Владик злопамятный, — думал боксер, — такого он не простит».

 


 

 

ГЛАВА IV

 

В конце августа 1990 года волна квартирных краж прокатилась по молодым районам Киева. Таким как Троещина, Оболонь, частично — Харьковский массив. Последовавшее вслед за ними затишье, совпавшее по времени с началом активных поисков со стороны мусоров, говорило либо о хорошей осведомленности, либо о незаурядной интуиции дирижера творческой группы.

Пока следователи гадали, кто же это мог быть, Ханя, анализируя характер краж, понял, что слухи об освобождении Нурика соответствуют истине.

Нурик (в миру Станислав Нурмагомедов) отбыл срок сразу по двум статьям — квартирные кражи и мелкое хулиганство. Вышел на свободу в двадцатых числах июня. Месяц или около того отдыхал на море, затем, что вполне естественно для человека, любящего родные края, вернулся в Киев. Вскоре его возвращение местные жители почувствовали на собственной шкуре.

Неприметный, ниже среднего роста, с прыщавым, вечно опухшим, словно от перепоя или хронического недосыпания, лицом, Нурик чем-то напоминал не то опустившегося инженера (по ухваткам и вечно недовольному выражению физиономии), не то родственника заведующего промтоварным складом. Одевался он безвкусно, зато во все новое, причем импортное и дорогое.

— Не смотри, что я маленький — я весь в корень пошел, — хвастливо рисанулся Нурик перед тупой, как пробка, проституткой, выбившейся, к слову сказать, в призы на конкурсе «мисс Киев».

На что его приятель вполголоса заметил:

— Твой корень от наркоты уже позабыл, когда шевелился. Разве что от сквозняка в сортире.

Нурик воспринял дружеское замечание как выражение, порочащее его доброе имя. Недолго думая, он всадил заточку в подельника. Правда, потом долго извинялся, объясняя, что была «непонятка» и он не так понял, кто и что говорил между второй бутылкой водки и графинчиком армянского коньяка. Заточку вынули. Подельника откачали. Проститутку пустили по кругу. Приятно и весело провели время.

 

* * *

 

Марина склонилась над детской кроваткой. Ребенок горел в жару. В полусонном бреду разбрасывал ручонками, шептал невнятные слова, часто вскрикивал сквозь нервный всхлип. При малейшем шорохе на лестничной клетке девушка выскакивала к входной двери. «Почему «скорая» едет так долго?» — пульсировала в висках кровь.

— Мама... ма...

Детские пальчики обвили шею.

— Больно.

— Потерпи, хороший мой. Ты ведь у меня терпеливый, ведь правда? Скоро приедет тетя доктор, даст таблетку, и все пройдет.

— Горькую?

— Нет. Самую вкусную! А когда ты выздоровеешь, мы поедем в игрушечный магазин и я подарю тебе самый лучший в мире паровозик. Договорились?

Ребенок еще сильнее прижался к матери. Слезы, горячие слезы беззвучного плача текли по щекам. В дверь позвонили.

 

 

 

 

* * *

 

Оксана подрабатывала на «скорой помощи» не первый год. Поначалу было трудно. К тому же приходилось следить, чтобы не случались накладки с учебой в медицинском институте. Затем привыкла.

Обычно они ездили втроем — она, молодой парень после училища и важная дама лет сорока, любящая, по мнению Оксаны, слишком уж педантично расспрашивать о здоровье больного. Зато специалист высокого класса.

Важная дама доверяла Оксане.

— Ксюша, — неожиданно позвонила она на работу. — Вы без меня сегодня управитесь?

— Все будет в порядке. Не беспокойтесь.

— Ксюша, ты знаешь, не беспокоиться я не умею. От нашей с вами работы человеческие жизни зависят. Если будет тяжелый случай, заезжайте за мной. Утром не забудь позвонить, как прошла смена.

— Да-да, конечно, — выдохнула Оксана, опуская телефонную трубку.

Напарник, рассеянно листающий сборник детективных рассказов, оторвал от книги глаза:

— На нас всю работу решили свалить?

— У нее сын приехал в отпуск из армии. Год как отслужил.

— А-а...

— Что «а-а...». Тебе еще предстоит. Салага.

Напарник равнодушно засопел носом.

— Посмотрим. Может, я еще в институт поступлю.

До полуночи — два вызова, около часа ночи поехали на Нивки. Дом и нужный подъезд нашли быстро. Дверь открыла молодая женщина с заплаканными глазами. В детской кроватке — ребенок. С первого взгляда Оксана определила, что состояние маленького пациента тяжелое. Необходима срочная госпитализация. Спросила:

— На что, мамочка, жалуетесь?

— Температура 38,2, сильные боли в области пупка, — затараторила Марина. — Тошнит, была рвота.

«Знакомый голос. Где я могла раньше его слышать?» — Оксана внимательно посмотрела на мать ребенка. Может быть... Да нет... Точно. Она.

Оксана отчетливо вспомнила, как яркая, эффектно одетая девушка с роскошными волосами подошла к ней у метро «Крещатик» и она, дурочка, поверив незнакомке, получила в лицо из газового баллона от небритого мужика. Оксана вспомнила, как вместо сочувствия орал на нее муж вместе с матерью, как жлоб в милицейской форме равнодушно, с ухмылкой, слушал ее, как долго болели пальцы, с которых второпях срывали кольца. Вспомнила пропитанный матом и перегаром хрип в ухо: «Крикнешь — убью».

Кусая губы, Оксана уже не думала о ребенке. Ненависть, замешанная на животном страхе, горячей волной разливалась по телу. Детское всхлипывание, слезы Марины, убого обставленная комната порождали странное чувство — нечто среднее между раздражением и злорадством.

— Обычное отравление. У детей это часто бывает, — произнесла чужим, холодным голосом. Так же бесстрастно дала ребенку обезболивающие лекарства.

— Будет сильно болеть живот, положите грелку.

— Спасибо, доктор... Большое спасибо, — тихо шептала Марина, провожая людей в белых халатах.

На обратной дороге Оксана не проронила ни слова. Странная, блуждающая улыбка скользила невидимой тенью, прячась в глазах. Подумала про себя: «Ты будешь наказана своим же ребенком». Вспомнила мальчика. Ну и что? Нет ничего странного в том, что дежурная «скорая» поставила неверный диагноз. В медицинской практике такое бывает часто.

 

* * *

 

Марина металась по квартире. Ребенку становилось все хуже и хуже. Под утро наступило резкое обострение. Вновь вызванная бригада безошибочно установила диагноз — острый аппендицит. Когда плачущую мать с мальчиком на руках доставили в больницу, стало ясно, что срочная операция уже не нужна.

— Хотя бы на несколько часов раньше, — вот и все, что мог сказать дежурный врач, нервно протирая очки в толстой, неуклюжей оправе.

 

* * *

 

Нурик любил вкусно поесть. Во время еды приходили разные мысли, интересные, свежие идеи, можно было сделать занятные выводы. Нурика забавляли капельки пота на лбу Семена Давыдовича. Владельцу кафе явно не хотелось расставаться с деньгами.

— Причем здесь я? Ребята, вы между собой как-нибудь договоритесь. Я не могу всем платить.

— Всем не надо, — рассудительно прожевывая котлету по-киевски, обронил Нурик.

— Ты что, козел, плохо понял?

Тяжелая рука легла на плечо. Семен Давыдович вздрогнул. Бесцветные глаза Манюни смотрели сквозь собеседника пустым, бесчувственным взглядом.

— Может быть, ты не рад, что мы вернулись?

— Я ничего не мог сделать. Кто я? Маленький человек. Вы исчезли. Ханя наехал.

— Это никого не волнует, — подключился к раз­говору Хасан.

— Есть Ахмед или нет — вопрос третий. Ты платил?

Хасан улыбнулся.

— Умница. Можешь и дальше платить. Только со своих денег. На нашей доле это не должно отражаться. Мы с тобой контракт не разрывали. Или ты без нас разорвал?

— Нет. Ни за что, — испуганно пролепетал Семен Давыдович.

— Тогда плати.

— А Ханя?

— С ним и без тебя разберутся.

Охрану кафе подбирал непосредственно Гоша. Стоящий на дверях парень почувствовал недоброе, когда группа крепко сбитых посетителей спортивного типа удалилась в каптерку Семена Давыдовича.

— Помощь нужна? — улучив момент, спросил он Сеню.

— Все в порядке, — суетливо махнул рукой хозяин кафе. — Надо будет — я позову.

И все же в Гошиной квартире раздался звонок. Гоша нехотя уменьшил звук телевизора. Поднял трубку. Лениво выслушал.

— Ладно, не паникуй. Пришлю Коротышку. Он быстро выяснит, что там к чему.

Без особого желания, скорей по привычке, набрал знакомый номер. Переговорил с малым и тут же забыл обо всем, уставившись в голубой экран. По телевизору шел интересный фильм.

Коротышка подъехал в тот момент, когда непрошенные гости выходили из кафе. С Нуриком он раньше не сталкивался, а вот Манюню и Хасана узнал сразу. Похолодев, смотрел, как гости не спеша рассаживаются по машинам, докуривая сигареты. Словно не было ни исчезновения Ахмеда, ни вынужденного изгнания его сторонников. В чем причина столь неожиданного возвращения? Неужели они не понимают, чем им это грозит? Это элементарная беспечность или нечто иное? Коротышка почувствовал, что-то изменилось, и изменилось далеко не в лучшую сторону для него, но что конкретно произошло — не мог понять. Страх, проникая вглубь тела сквозь кончики пальцев, туманом обволакивал сердце.

Давно уехал и Нурик, и бывшие подельники Ахмеда. Безопасности Коротышки уже давно ничего не грозило, но он так и не решился выйти из машины.

 

* * *

 

Десятки телефонных звонков острыми клиньями врезались в барабанные перепонки. На кухне толпились парни в кожаных куртках, у окна сигарету за сигаретой курил Гоша, а телефон приносил все новые и новые вести.

Соратники Ахмеда объединились вокруг Нурика. Выждав удобный момент, они напомнили о себе фактически во всех ключевых точках, принадлежавших ранее Ахмеду и приносивших наиболее значительную часть прибыли. Четверо парней Хани зверски избиты. Фарцовщика из-под «Руси» подобрали с ножевым ранением возле Республиканского стадиона. Автоматной очередью снесены витрины в центральном видеосалоне Кудрявого.

 

* * *

 

Ханя спокойно выслушивал донесения, делая пометки в блокноте.

— Гоша, ты Нурика хорошо знал?

— Что значит хорошо? — блеснул глазами из-под пшеничных бровей. — Так, сталкивались по мелочам. Не думал я, что Нурик в эту тему нырнет. Интересно, где он Манюню нашел?

— Нурик вырос вместе с Хасаном, — донесся голос из кухни.

Ханя поднялся.

— Зря мы их тогда не добили, — злорадно ухмыльнулся Высокая Тень.

Вновь зазвонил телефон.

— Ханя, Нурик ищет встречи с тобой.

Олег оглянулся в дверях. Набросил на плечи куртку.

— Тем лучше.

 

* * *

 

Нурик считал деньги, перекатывая дымящийся бычок из одного уголка рта в другой.

— Слышь, Хасан, а кто такой Ханя? Чего они все так боятся? Я его что-то не припоминаю.

— Слишком зеленый он, чтобы ты его помнил, — сплюнул аварец сквозь зубы.

— Были тут в бегах серьезные люди. Они его, собственно говоря, и подняли. Ханя у них чем-то вроде подсадной утки был. Они дела мутили, а прикуп шел на Ханю. Затем он как-то обошел своих благодетелей на повороте и сам выскочил на первые роли. Ума хватило. К тому же деньги вращались в обороте да имя звенело на всех перекрестках.

— Не пойму я чего-то, Хасан, — оборвал Нурик аварца. — Он в тюрьме сидел или нет?

— Нет.

— Так о чем вообще может идти речь? По той жизни он никто. Да и по этой, думаю, тоже. Таких на зоне в два счета ломали. У меня в голове не укладывается, как вы могли допустить, чтобы какой-то щенок, собрав свору малолеток, пол-Киева обложил данью и настолько обнаглел, что стал блатным указывать, что они должны, а что нет.

— Ахмед тоже понять не мог.

— Ахмед — отдельный разговор. Он зажрался и получил под завязку. Возомнил себя некоей недосягаемой вершиной Кавказа. В молодости Ахмед не допустил бы такого прокола. Кстати, наверняка расклады по нему дал Хане кто-то из своих. Слишком чисто сработано. Обычно так просто люди не исчезают.

Спрятав деньги в замусоленный кулек, Нурик запихнул его за пустые бутылки в серванте.

— Мальчики узнали, где Ханина хата?

— Узнают.

— Поторопи. Чем дольше затягивается дело, тем убыточней оно становится.

— Не затянется. За деньги выяснят все.

Хасан в этом не сомневался.

 

* * *

 

Подумать только, как интересно устроена человеческая жизнь. Ради денег люди готовы на все, и ничто человеческое им не чуждо. Кажется, так писал апологет коммунизма Карл Маркс. Причем это относится ко всем срезам общественного бытия. Включая и церковную жизнь.

Лорд был в Москве, когда 9 сентября 1990 года на лесной тропе, ведущей к платформе Семхоз Загорского района Подмосковья, был убит протоиерей Александр Мень. Ударом топора. В затылок. Убийцу долго искали, милиция разрабатывала одну версию за другой, попутно раскрывались мелкие преступления. Что же касается дела отца Александра, то органы правосудия накопили множество материала и... развели бессильно руками.

Между тем человек, поднявший на священника руку, не очень-то и скрывался. Не знаю как следователи, а спустя неделю после убийства Калина достоверно знал имя исполнителя и его точное местонахождение. Сам же убийца не ожидал, что смерть писателя-богослова вызовет такой резонанс во всем мире. Засунув от страха язык в задницу, он дрожал, гадая: пронесет — не пронесет.

В свое время Лорд часто слышал о Мене от Хани. Олег восхищался священником, часто перечитывал его шеститомное исследование природы и сущности веры, изданное в разные годы в Брюсселе.

В отличие от Хани, человек с мягким и усталым голосом не представлял, как может хватить терпения на то, чтобы прочесть шесть томов, не говоря уже о том, чтобы их написать. Собственно говоря, лично ему было глубоко наплевать, кто и что там писал. Тем не менее, сидя в кафе «Три ноги» и вспомнив, как характеризовал отца Александра Ханя, Лорд спросил об убийстве Калину. Тот снисходительно улыбнулся:

— Зачем тебе знать то, что не имеет к твоим делам ни малейшего отношения?

— Витя, мне без разницы, кто это сделал, но хочется верить, что у таких людей не должно быть врагов.

— Враги есть у всех. Вопрос в степени. Мы живем в мире, изначально враждебном по отношению к нам. Полагаю, что убивший Меня раскаивается в совершенном. Впрочем, это не имеет значения. Он обречен, если за ним действительно стоят те, кто я думаю. Им выгодна эта смерть.

— Есть и такие?

— А то ты не знаешь. Думаешь, за церковными стенами мир да покой? Что люди только то и делают, что молятся богу? Вот увидишь, за этой смертью будут другие. Об одних мы узнаем, другие пассажиры откинутся незаметно. В сущности, у всех нас дорога одна — на тот свет. Давай-ка лучше выпьем.

Богато убранный стол. Услужливая официантка. Праздник с перегаром будней. Люди всегда остаются людьми, и ничто человеческое им не чуждо.

 

 

 

 

* * *

 

Отец Лазарь, входивший в комиссию по расследованию убийства Александра Меня, был найден мертвым у себя в квартире. Официальная версия — убийство с целью ограбления. Иные версии не прорабатывались. Убийц, естественно, не нашли.

 


 

 

ГЛАВА V

 

Рахит спустился в полуподвальное помещение. Лампочка над лестницей горела настолько тускло, что нужную квартиру приходилось искать наощупь.

За массивными дубовыми дверьми с дореволюционными засовами слонялись в густом облаке табачного дыма полтора десятка людей. Под ногами валялись пустые бутылки из-под водки и пива, крошки хлеба. Резкий запах дешевых женских духов и потной одежды ударил Рахиту в лицо.

Худая фигура проскользнула вглубь квартиры, в маленькую комнатку, с единственным окном, выходящим во двор.

— Олег.

Ханя напряженно слушал, как седовласый мужик выразительно разговаривал по телефону. Судя по обрывкам фраз, доносившихся до Рахита, седовласый не любил надолго задерживаться на свободе.

— Олег.

Ханя устало поднял голову.

— У меня неприятные вести. — После паузы: — Владик, собрав старых друзей, перешел к Нурику. Он передал зверям адрес твоей квартиры.

— Ну и?..

— У тебя нет больше жилья. Если не считать обугленных стен.

— Книги?

Наивный вопрос. Бумага горит быстрее всего.

— Их нет.

Ханя поднялся. Так же бесстрастно:

— Едем.

 

* * *

 

Соседи с сочувствием смотрели вслед парню, быстрыми шагами вошедшему вместе с другом в подъезд. Им повезло: пожар вовремя потушили. Никто не пострадал, кроме молчаливого брюнета. Говорят, его квартиру ограбили, а затем, заметая следы, облили горючим стены и подожгли. Вряд ли что-либо уцелело. Жаль парня.

 

* * *

 

Вещи, окружающие нас — не просто часть быта. Особенно, когда к ним привыкаешь. Это часть создаваемого нами мира. Такая же часть, как волосы или ногти на теле.

Ханя отлично понял, что сказал Рахит, но он не ожидал, что от его квартиры, его убежища, ничего не осталось. Такое не укладывалось в голове. Ханя смотрел на ставшие незнакомыми стены, на почерневший от гари потолок, на грязь под ногами... Рахит, потоптавшись за спиной, незаметно выскользнул на улицу. «Лучше я подожду его у машины», — подумал приятель и облегченно вздохнул, выйдя во двор.

 

 

 

 

 

 

 

 

* * *

 

Ханя от неожиданности вздрогнул — столь неестественно прохрипел телефонный звонок. Показалось? Да нет. Вот он — разбитый корпус телефонного аппарата.

— Алло...

Молчание. Сквозь скрип проводов приглушенный голос: «Олег...» Ханя опустился на то, что когда-то называлось паркетом, а теперь было залеплено следами десятков пар ног. Почему он услышал этот голос не раньше, а именно сейчас, в эти минуты? Незваные гости не нашли ни записей с финансовыми расчетами, ни самих денег. Зато их нашел огонь. Тетради и деньги, переведенные в валюту, Ханя прятал в тайнике, в глубинах книжного шкафа, от которого остался разве что обгорелый костяк. Вчера — миллионер, сегодня — нищий. Ханя криво улыбнулся самому себе.

Поднес к губам телефонную трубку.

— Слушаю. Говори.

— Ты... узнал меня?

— Да, Летта.

Пауза. Затем:

— Ты не рад?

— Рад.

— Я вышла замуж.

— Поздравляю. Давно?

— Минут сорок. Сегодня вечером свадьба.

Помедлив, переспросила:

— Ты не рад, что я позвонила?

— Почему? Мне приятно, когда ты вспоминаешь обо мне. Пусть это и после росписи в загсе.

— Я хочу тебя видеть.

— Приглашаешь на свадьбу?

— Нет. Забери меня после свадьбы.

— Украсть, что ли?

— Зачем воровать? Я сама выйду на улицу. Если ты, конечно, приедешь.

«Приехать? Почему бы и нет?»

— Хорошо.

— Тогда в половине одиннадцатого вечера в ресторане «Винничанка». Напротив входа. Все. Меня ждут. Пока.

Короткие гудки. Ханя бросил трубку на пол. Устало посмотрел по сторонам. Деньги, превращенные в пепел. Нурик. Летта со свадьбой. Гоша, как назло, неизвестно куда запропастился.

Оставив незапертой входную дверь, Ханя неторопливо вышел из дома. Рахит, как обычно, открыв капот, рылся во внутренностях автомобиля.

— Юра, ты не помнишь, где ресторан «Винничанка»?

— Что? «Винничанка»? О таком и не слышал. Надо у пацанов спросить. Там что, зверье объявилось?

— Да нет. Это я так. Для расширения кругозора. На всякий случай.

 

* * *

 

И Нурик, и Ханя, оба ждали легкой победы. Один сжился с ролью хозяина Киева, другой ни на йоту не сомневался, что сбросить выскочку проще всего. Оба рассчитывали на успех, но увы... Более того, они оба зашли в тупик, переоценив собственные возможности и недооценив противника. Конфликт затягивался и разрастался, вовлекая в себя, словно в пучину водоворота, все новые и новые силы. Мнения воров разделились. Часть поддерживала Ханю, часть — Нурика. Большинство выжидало, на чьей стороне окажется перевес. Паралич охватил основную часть нелегального бизнеса Киева, валютные операции прекратились, проститутки, не желая попасть под горячую руку и сыграть роль громоотвода, исчезли из кабаков, на рынках и всевозможных толкучках царила неразбериха. Воспользовавшись непоняткой, стаи малолеток буквально терроризировали местное население. Ситуация накалялась на фоне надвигающегося экономического кризиса, лихорадившего республику. Введение купонной системы — очередной бред коммунистов (назвавших себя демократами новой волны), воплощенный в жизнь, — подтолкнул Киев к еще большему хаосу.

Нурик и Ханя понимали, что партизанская война долго продолжаться не может. Комариные укусы не решали весь комплекс проблем. Кто-то должен был отступить. Кто? Пока что оба терпели убытки, изредка нанося удары, выматывая нервы друг другу.

Хасана с простреленной грудной клеткой Нурик отправил восстанавливать силы в Москву. Манюня и Толстяк, как крысы, нырнули в подвалы, корректируя оттуда действия верных людей.

 

* * *

 

Гоша был занят. Коротышка помогал ему перевозить вещи на квартиру двоюродной тетки. Однажды Гоша уже посвящал себя подобному делу — в предчувствии первой судимости. Тогда мусора плотно сели на хвост. Ветерок воспоминаний освежил мозги, приятно щекоча нервы. Гоша самодовольно хмыкнул:

— Хане не обязательно знать, чем мы занимались.

Коротышка это и так понимал.

Спускаясь в полуподвал, Гоша столкнулся с Рахитом.

— Ну и освещение здесь. Убиться можно, — вместо приветствия пробурчал Высокая Тень.

Из-за Рахита из темноты вынырнул Ханя. Улыбка осветила лицо брюнета:

— Гоша, наконец-то ты появился! Я уж и не знал, что думать. Слава богу, у тебя все в порядке.

— За меня будь спокоен.

Маленькие глазки из-под пшеничных бровей пытались рассмотреть в темноте лицо Хани, поднимавшегося по лестнице вдоль стены.

— Как братва?

— Засиделись немного. Ну ничего, на днях спустим с цепи.

— М-да...

Бросив взгляд в темноту, где начинались ступени:

— Далеко ты собрался?

— Проветриться. Можешь прокатиться со мной.

Коротышка смахнул капельки пота со лба, проводив взглядом тени, скользнувшие по стенам к выходу из подъезда. Неизвестно, куда они едут. Зачем. Можно невзначай с кем-то столкнуться. Нарваться на неприятности. Ханя сам заварил кашу — пусть сам и расхлебывает. Перспектива вечерней прогулки в обществе шефа Коротышке не улыбалась. В квартире с друзьями парень чувствовал себя намного спокойнее.

 

 

 

* * *

 

Ресторан «Винничанка», расположенный на окраине города за ВДНХ, назвать рестораном не поворачивался язык. Захудалая двухэтажная столовая сарайного типа. Ханя ухмыльнулся:

— Насколько нужно не уважать невесту, чтобы играть свадьбу в подобном хлеву.

Гоша, сидя за рулем, обронил:

— Не у всех столько денег, как у тебя.

В соседней машине курил телохранитель Хани, удобно расположившись за спиной у Рахита.

Виолетта выпорхнула из дверей в полупрозрачном свадебном платье. Группа подвыпивших участников торжества вынырнула из кабака за глотком свежего воздуха.

— Я здесь, — вместо приветствия обронила девушка, взглянув в машину сквозь полу прикрытую дверцу.

— Садись быстрее.

Гоша завел мотор.

— Сейчас. Только надену плащ.

И побежала обратно. Гоша растерялся:

— Куда же она, Олег?

Ханя пожал плечами.

— Какой плащ? Да она с ума сошла! Через минуту-другую весь кабак будет возле машины.

На сей раз хрупкая фигурка появилась в сопровождении мужа. Эдакий бочоночек, напоминавший чем-то Пятачка из сказки о Винни-Пухе. Ханя невольно залюбовался роскошными каштановыми волосами, упавшими на открытую спину Виолетты. Голос Гоши вернул его обратно, на землю.

— Я ведь говорил — соберутся все гости. Без драки не обойдется. Скажи — оно тебе надо? Или у нас мало проблем?

Виолетта разговаривала с мужем, крепко державшим ее за запястья рук. Наклонилась вперед, подставив губы для поцелуя. Отпустив запястья, жених попытался обнять потенциальную спутницу жизни. Ловко нырнув под руками, девушка подвела черту под монологом изрядно захмелевшего мужа. Хлопнули дверцы. Возгласы удивленных гостей.

 

* * *

 

Нурик курил анашу. Зелье, привезенное из Владикавказа, нежно пощипывало воображение. Воспоминания, сны, реальность причудливо сплелись в некий странный, замысловатый клубок. Происходящее вокруг казалось глупой, бессмысленной игрой в красных и белых.

Дрожащий хрип неудержимо вывалился из гортани. Нурик смеялся, навалившись грудью на заваленный объедками кухонный стол.

 

 

* * *

 

«Зачем ты так поступила»? — Ханя не решался спросить. Немой вопрос повис в тишине.

— Не суди меня, — словно услышав, ответила Виолетта отражению Хани в стеклах серванта. — Позволь мне поступать так, как хочу.

— Разве я тебе что-либо запрещал?

Горячее дыхание пронзило сплетенные в истоме тела. Перекатываясь поверх одеяла в тусклых бликах лунного света, струящегося сквозь полуопущенные занавески, они, как безумные, целовали друг друга, погружаясь во власть первобытного желания.

— Как громко стучит твое сердце! — вырвалось у Хани, и только тогда он понял, что это его собственное сердце, запертое в тесной камере грудной клетки, разрывает изнутри кожу, вырываясь наружу.

— Летта, я хочу тебя, хочу каждую клетку тво­его тела!..

— Ты имеешь меня, — прошептала девушка.

Острые ногти впились в спину Олега. Капелька крови, скользнув по спине, скатилась на пол к разбросанной в беспорядке одежде, к подвенечному платью.

 

 

* * *

 

Светофор. Красный. Желтый. Зеленый. Гоша громко выругался, увидев, как стоящий перед ним старенький «Москвич» не тронулся с места. «То ли стартер барахлит, — подумал Гоша, сигналя владельцу «Москвича», — то ли пенсионер задремал за рулем». Объехать не получалось. Для этого нужно было сдать назад, а там замерла в ожидании иномарка.

Гоша высунулся в окошко, хотел что-то крикнуть и... внезапно осекся. Из «Москвича» и стоящего сзади джипа выходили крепкие парни в кожаных куртках. Только теперь Гоша заметил, что справа — Голосеевский лес, слева — безлюдная улица, а на пустынной дороге кроме него и двух машин, заблокировавших движение, никого, увы, нет.

Рука, инстинктивно потянувшаяся за сигаретой, на полпути безвольно упала на руль. Волна напряжения схлынула, уступив место животному страху и... облегчению. Гоша отчетливо осознал: его участь предрешена, и, прежде чем открылись дверцы машины, прежде чем тело в сером свитере грубой вязки вытащили на мостовую, он уже был согласен на все. Ибо он проиграл.

 

 

* * *

 

— Мне пора, — разбудил голос.

Ханя открыл глаза. Удивительно, он давно так крепко не спал. Ослепительный, яркий дневной свет.

— Ты уходишь?

Виолетта торопливо одевала чулки, сжав упрямые губы, припухшие после бурно проведенной ночи.

— Куда ты так, сломя голову?

— Не задавай глупых вопросов.

— Тогда зачем приходила?

Девушка поднялась с дивана.

— Одевайся быстрее... Ты меня не проводишь?

Ханя набросил на плечи рубашку:

— И все же?..

Виолетта пожала плечами:

— В последний раз хотела увидеть тебя.

— Ну и как, увидела?

— Да.

— Что дальше?

— Уже ничего.

Они вышли из дома.

— Не понимаю, зачем ты так поступила. Ни раньше. Ни позже. В первую брачную ночь.

— Мой муж этого заслужил.

— Ты не любишь его. Зачем выходила? Неужели только ради того, что уже «надо» и «пора»?..

— Зато теперь я полностью обеспечена материально. И независима.

Ханя грустно улыбнулся, смотря на нее:

— Независима? От чего и от кого? Посмотри на себя: ты как ребенок. С твоими мозгами в куклы играть и набираться опыта, а не загсы штурмовать.

Такси с зеленым огоньком притормозило у бровки.

— Ты... — Виолетта не на шутку обиделась. — Не думала, что мы расстанемся с тобой именно так.

— Мы с тобой расстались давно. Еще весной. Разве ты об этом забыла?

— Пока.

Ханя махнул рукой:

— Счастливого замужества.

Девушка села в такси.

— Олег!

Ханя обернулся. Виолетта грустно улыбнулась:

— Олег, я люблю тебя.

Ханя неторопливо посмотрел на часы. Засунул руки в карманы. Поднял глаза:

— Мне не нужна такая любовь.

 

* * *

 

Юра Рахит, тяжело дыша после стометровки по лестнице вверх, подскочил к двери, за которой вчера оставил шефа с девушкой в свадебном платье. На условный звонок никто не ответил. В отчаянии любитель больших скоростей беспорядочно заколотил руками в дверь. Безрезультатно. Они разминулись. Почему? Почему Ханя не дождался его, как они условились вчера вечером? Юра присел на верхнюю ступеньку, не зная, что делать дальше. Он не мог понять, что происходит вокруг. Сегодня ночью кто-то распустил по домам боевиков Хани. Теперь их всех, при желании, можно было перещелкать в считанные часы. Конспиративную квартиру заняли люди Ахмеда и Нурика в ожидании возможного появления Хани. Сам Рахит чудом уцелел. Не зря говорят, что у него собачье чутье. Если бы он не оставил машину в двух кварталах от нужного места... Если бы вовремя не заметил... Если бы...

Парень судорожно тер ладонями виски, Ханя уехал, а раз так, то девяносто против десяти, что Нурик не упустит такую добычу.

Тихие шаги прервали раздумья Рахита. По лестнице, жуя булочку, медленно поднимался Ханя. Юра вскочил:

— Олежка! Откуда?

Ханя достал из кармана ключи от квартиры.

— Проводил девушку и вернулся.

— Хорошо, что не уехал.

— Разве мы договаривались по-другому?

 

* * *

 

Виолетта вошла в прихожую, сбросила плащ, туфли. Зашла на кухню, достала из шкафчика баночку с кофе. Услышав шаги, поднялся с дивана муж в помятом костюме. Заглянул на кухню сквозь приоткрытую дверь:

— Где ты была? — в голосе дрожал праведный гнев.

— Не твое дело, — резко отрезала Виолетта.

— Как это... не мое?

Муж растерялся. Лицо побагровело от ярости. Виолетта обернулась к нему:

— Ты, как последняя скотина, напился на нашей свадьбе. Мне стало стыдно сидеть рядом с тобой за одним столом, не говоря уже о чем-то большем! Я позвонила подруге, и ее муж забрал меня на машине. Мы всю ночь проплакали, сидя на кухне.

Слезы брызнули из карих глаз. Муж попытался обнять Виолетту, но та отвернулась.

— Виола, прости.

Его руки скользнули вниз. Он судорожно опустился на колени, обняв девушку за ноги.

— Я не хотел тебя обидеть. Прости. Как-то все вышло само собой… Никогда больше не повторится, — бубнил супруг, целуя тонкие руки.

Отведя глаза в сторону, Виолетта равнодушно смотрела, как варится кофе.

 


 

 

ГЛАВА VI

 

 

— Уезжай.

Ханя покачал головой.

— Из Киева? Никогда.

Рахит нервно крутил в руках ключи от машины.

— Киев — маленький город. Найти в нем человека несложно. Нас убьют.

Ханя тщательно протирал промасленной тряпочкой револьвер, периодически помешивая ложечкой сахар в кружке с чаем.

— Может быть, и убьют. Это что-то меняет? Жизнь не заслуживает того, чтобы относиться к ней слишком серьезно, — добавил, с любопытством рассматривая рассыпанные на ладони патроны: — Тебе-то чего волноваться? Твоя жизнь никому не нужна. Ищут меня.

Рахиту стало обидно. С тревогой переспросил:

— Думаешь, не тронут?

— Убить — не убьют, а если и покалечат, то твой вид будет ничуть не хуже обычного.

Рахиту шутка не понравилась:

— Ну ты и скотина...

— А ты как думал?

Ханя спрятал револьвер за пояс брюк.

— Едем?

— Куда?

Ханя равнодушно пожал плечами:

— Не все ли равно? Не сидеть же здесь вечно...

 

* * *

 

На траве, у машины, сидел человек с мягким и усталым голосом. Запрокинув голову, блондин наслаждался ласковыми лучами осеннего солнца.

— Зря ты приехал. В Москве климат значительно полезнее для организма.

Лорд открыл глаза. Над ним стоял Ханя.

— Там сейчас скучно.

— Зато здесь весело.

Лорд поднялся.

— Да, наслышан.

— Куда едем? — это Рахит.

Блондин остался стоять.

— Советую чаще гулять пешком. Олег, если тебя и найдут, то найдут по машине.

 

* * *

 

Нурик не ожидал, что затянувшееся противостояние так просто и легко разрешится. После стольких безуспешных усилий. Одним хитрым, хорошо продуманным шагом. Не сегодня — так завтра об этом узнают и сторонники и противники. Теперь он, и только он будет диктовать свою волю. Не зря Нурика в лагерях называли лисицей. На прыщавом лице мелькнула улыбка.

Манюня все еще не вернулся. Рысачит где-то на пару с Толстяком. Желает расквитаться за Ахмеда. Сейчас это глупо. Пустая трата времени. Ханя прячется. Где — узнать трудно. Пусть пройдет время. Рано или поздно появится сам. К тому же, что он может один?

Мысли Нурика вернулись к Манюне. Интересно, у всех борцов вместо мозгов жидкая каша? Впрочем, для него, для Нурика, это как будто неплохо. Манюня никак не может понять, что Ханю убивать совершенно необязательно. Его значительно выгоднее опустить, да так, чтобы жил в назидание всем.

 

* * *

 

Подружка Лорда училась в школе последний год. Училась — слишком громко сказано для опытной проститутки, обслуживающей клиентов с двенадцати лет. Сегодня же она, как ни странно, отправилась на уроки. Ее мамаша лечилась от алкоголизма в принудительном порядке, и потому никто не мешал человеку с мягким и усталым голосом чувствовать себя в полупустой квартире полноценным хозяином в те редкие дни, когда он заглядывал в Киев.

Сняв с плеч куртку и не найдя в прихожей подходящего крючка, Ханя занес ее в комнату. Бросил на подоконник.

— Не могу поверить, что Гоша предатель.

— Ничего странного в этом не вижу, — заложив руки за голову, Лорд, лениво потягиваясь, раскинулся на стуле. — Я хорошо помню, кем Гоша был в лагерях и за кого пытался выдавать себя здесь. Он решил, что поступает умно.

— Как это случилось? Ты все всегда знаешь.

— Чего же не знать? Гошу выхватили из машины на окраине города, как я слышал. Нурик поступил мудро. Гошу не били, не пытали. Вывезли в лес, где он и стал свидетелем дешево разыгранного спектакля. При Гоше убили человека: закопали по шею в землю, косой снесли голову. И тут же разрубили топором на мелкие части. Так сказать, для остроты момента. После чего Гоше предложили или отправиться на тот свет, или выйти из игры и вывести из нее максимальное количество твоих сторонников, что он успешно и сделал. Причем у нашего общего друга есть моральное оправдание. Он не перешел на их сторону, а занял нейтральную позицию. Это раз. Он сохранил себе жизнь. Это два. Да и любимая машина, в которой, к слову сказать, его обещали спалить, осталась целой и невредимой. Это три. Правда, при этом, — мягкий и усталый голос смеялся, — пожертвовали тобой, но это уже как бы издержки производства. Не бывает все гладко. Так что ты не сердись.

— Представляю, как после всего Нурик отблагодарил эту падаль.

Лорд потянулся за бутылкой «Боржоми».

— Не представляешь. Гошу пальцем не тронули. Зачем? За старое звери рассчитаются с Гошей твоими руками.

Ханя горько улыбнулся:

— Похоже на то.

Выглянув в окно:

— Тебе известно достаточно много. Свой среди чужих?

— Может быть...

— Кого они убили при Гоше?

— Бомжа, просившего милостыню на вокзале. Отмыли, постригли, приодели. Сказали, чтобы он выдавал себя за директора какой-то мифической фирмы и на все вопросы отвечал «нет», когда они при Гоше начнут с него якобы требовать деньги. Затем люди Нурика делают вид, что его избивают, и он соглашается, молит о пощаде. Так объяснили бомжу и обещали за труды рублей сто да бутылку водки в придачу, если тот красиво сыграет указанную роль. Вот он и сыграл. На тот свет. Так сейчас делают достаточно часто, когда хотят запугать.

— Не думал, что Гоша клюнет на это.

Лорд ухмыльнулся:

— Думал — не думал — дело прошлое. На сегодняшний день ты остался по сути один. Тех, кто мог воевать на твоей стороне, Гоша отговорил. Стрелки весов качнулись. Не забывай, что воры или в стороне, или против тебя.

— Рахит не испугался.

— Толку от него? Кроме как водить машину он ни на что более не способен. Отпусти-ка ты парня. Пусть живет.

Ханя поднял левую бровь:

— А мне? Что? Больше жить не придется?

— Не мне, а нам, — тихо ответил блондин. — Не все так плохо, как может показаться на первый взгляд. Ты потерял многое, но не все. Ты не струсил, не пошел на компромисс. Это уже немало, но чтобы вернуть уважение и власть, нужен поступок. Дерзкий поступок. Пожалуй, пришло время встретиться с теми, кто тебя так усиленно ищет. Жаль только, что предупредить их придется заранее. Да и разговор будет малоприятный. Ну, ничего. Поедем вдвоем.

Ханя благодарно посмотрел на блондина.

— Спасибо. Я всегда верил в тебя.

— Зря, — Лорд улыбнулся. — Верить нужно только себе. Верить другим — величайшая глупость.

Затем вполголоса повторил, словно вспомнил о чем-то, что было давно, безумно давно:

— Только себе.

 

* * *

 

Манюня недоверчиво изучал потное лицо Толстяка:

— Здесь явно какой-то подвох.

— Не думаю, — отозвался Нурик, пыхтя сигаретой. — У Хани нет другого пути. Воевать он не в си­лах. Бежать? Жадность не отпустит. Скорее всего, он попытается сохранить автономию, работая под нами. Это звучит разумно и в финансовом отношении взаимовыгодно.

Прозрачные глаза Манюни едва ли не выкатились из орбит.

— На такое ты готов согласиться? Да ты...

— Что я? — резко оборвал Нурик. Ласково потрепал борца по щеке. — На старших голос повышать вредно. Разве тебя не учили этике поведения в детстве?

Манюня обмяк, исподлобья уперев угрюмый взгляд в переносицу Нурмагомедова.

— Умничка.

Опухшее лицо Нурика расплылось в улыбке.

— А Ханя?

— Его я тебе отдам. Делай что хочешь. — Вздохнув: — Чего только не сделаешь ради друзей.

 

* * *

 

Лорд заехал за Ханей вместе с бородатым, крепко сколоченным шкафом восточного типа.

— Кто это? — вполголоса переспросил Ханя, наблюдая за размеренными движениями незнакомца, заливавшего в бак «Жигулей» канистру бензина.

— Джафар. Хороший парень. Специально для нас машину угнал, чтобы мы к Нурику не шли пешком. Его вся Грузия знает. Лет пятнадцать за бандитизм отсидел. Вместе с Иоселиани в лагерях кантовался.

— Знакомое имя.

— Ну ты даешь! — искренне удивился блондин. — На таких людях, как Джаба Иоселиани, держится мир.

Незнакомец захлопнул багажник:

— Одно могу сказать: в дороге не заглохнет,— пристально посмотрев в голубые глаза, спросил: — Если будут спрашивать, когда будешь в Тбилиси?

— Когда-нибудь буду...

Лорд сел за руль. Машина медленно тронулась с места. Ханя через плечо проводил взглядом Джафара. Интересный человек. Пришел неизвестно откуда, ушел непонятно куда.

 

 

* * *

 

Их ждали. Несколько десятков машин окружили пустырь на окраине города. Лорд съехал с дороги в сторону пустыря. Остановился.

— Неуютное место.

Фигурки людей, доселе неторопливо прогуливавшихся вдоль пустыря, словно по команде развернулись в сторону машины. На таком расстоянии Ханя мог только по одежде догадаться, кто есть кто. Белые пятна лиц, излучавшие недоверие и враждебность.

— Почему ты поехал со мной? — Ханя не узнал свой собственный голос. — Ты знаешь не хуже меня, мы не были и никогда не станем друзьями. Единственное, что нас объединяло, так это деньги. Все.

Лорд насмешливо улыбнулся:

— Оказывается, ты умеешь быть искренним.

— Я не прав?

— Прав.

Блондин не сводил глаз с длинного ряда автомашин.

— Ты — дерьмо. Не знаю, лучше, чем я, или хуже. Там, на поляне, логическое завершение твоей биографии. Или начало карьеры. Как повезет. — Помолчав, равнодушным тоном продолжил: — Почему? Мы одной масти. Ты мыслишь теми же категориями, что и я. Ты смотришь на мир из того угла камеры, где и мне уготовано место. Всех людей разделяет решетка. Одни не замечают ее. Другие ежедневно рассекают лоб о стальные прутья. Мы стоим рядом, а не напротив друг друга. Я излагаю достаточно ясно?

— Примерно да.

Подушечками указательного и большого пальцев Лорд потер переносицу.

— Отчасти я поехал с тобой ради денег. В случае успеха я в доле, а, в общем-то, ради скуки. Жизнь — это такой бред, что если не взбадривать себя время от времени, недолго и сгореть в белой горячке, как батя. Ну что, едем или передумал?

— Не отказать же им в удовольствии...

«Жигули», набирая скорость, выехали на пустырь.

— Нурик, это они!

Прищурив левый глаз, Манюня всматривался в приближающуюся машину. Отражение солнца в лобовом стекле мешало ему разглядеть лица сидящих в машине.

— Они, — процедил Нурик.

— Не вижу только, кто это к Хане нанялся в шофера.

— К новой тачке новый шофер, — рассудительно хмыкнул Толстяк.

 

 

* * *

 

Лорд остановил машину в нескольких шагах от Нурика и Манюни, въехав в толпу таким образом, чтобы сзади машины оставалось свободное пространство.

— Ты готов? — тело Лорда напоминало пружину, упруго сжатую перед броском.

— Да.

— Помни, Олежек, у нас девять секунд.

Лорд зажег выступавший из-под сидения бикфордов шнур.

— Вперед!

Обступившая машину толпа резко отпрянула назад, когда Лорд и Ханя выскочили из машины с револьверами наперевес. Нурик незаметно переместился за Толстяка.

«Раз». Никто не понял, отчего приехавшие бросились наутек. Почему Ханя так быстро бежит с места встречи, если он на нее решился приехать? Зачем им понадобились стволы, если они не сделали ни единого выстрела?

 «Два». Так быстро Ханя не бегал никогда. «Лишь бы никто не преградил дорогу, не остановил», — единственная мысль пульсировала кровью в висках.

  «Три».

— Куда они, а? — Манюня растерянно посмотрел на Нурика через плечо.

«Четыре». Блондин вдруг вспомнил, как он то ли в два, то ли в три года бежал за голубем по детской площадке. Казалось, вот-вот он схватит птицу за крылья. Голубь взмыл в небо и улетел. Маленький мальчик от обиды громко расплакался, и его долго не могли успокоить.

«Пять». Ханя почувствовал, как терпкая боль сжала легкие, как не хватает воздуха и сил. Перед глазами поплыли разноцветные круги, яркие блики.

«Шесть». «Взять их!» Чей это крик? Несколько малолеток, желая выслужиться перед Нуриком, бросились вдогонку.

«Семь». Нурик заглянул внутрь «Жигулей». Гримаса страха исказила в оскале прыщавое лицо. «Назад!»

«Восемь». «Прыгай!» — «Твой голос не изменился даже теперь. Спасибо, Лорд, я умею считать». Ханя вжался в сырую землю всем телом, словно просил: «Спрячь меня. Прими в свое лоно. Укрой. Сохрани».

 «Девять». Исполинский взрыв оглушил болью барабанные перепонки. Лавина грязи, камней, металла, земли обрушилась на распростертое тело. Рубашка промокла. От пота? От крови?

Ханя вскочил. Онемела от боли ключица левой руки. Он, не целясь, стрелял в разбегавшуюся в панике толпу, в машины, объятые пламенем, и людей, охваченных ужасом от страха и боли. Кто-то упал. Кто-то корчился, пытаясь подняться. Слепые, выпущенные наугад пули разрезали в ответ воздух над головой. Волоча затекшие ноги, Ханя, пошатываясь, шел к центру поляны. Никто на него не обращал внимания в хаосе взрыва, и это его удивило.

Лорд лежал на боку. Кровь хлестала из горла и живота. «Кретины», — выдохнули побелевшие губы, направляя стекленеющий взгляд в небеса.

 

* * *

 

Зарешеченные окна. В узкой комнате, за дешевым казенным столом сгорбленный следователь перебирал бумаги. Напротив него, у огромного металлического сейфа, сидел спокойный молодой человек в строгом деловом костюме.

— Я не знаю, гражданин капитан, что у них там взорвалось. Нас было, как вы знаете, двое, а их понаехало человек триста — с ножами, цепями и, как вы выяснили, с огнестрельным оружием.

— Таким образом, ты продолжаешь утверждать, что к случившемуся не имеешь никакого отношения?

— Абсолютно.

— Есть свидетели.

— Из числа тех, кто приехал сводить с нами счеты? Их показания не могут быть объективны, а других у вас нет.

Сощурив глаза, следователь смерил взглядом подследственного. Похлопал ладонью по увесистой папке.

— Здесь достаточно материала, чтобы отправить тебя отдыхать как минимум лет на десять.

Ханя скептически пожал плечами.

— Это угроза?

— Это реальность.

Ханя рассмеялся следователю в лицо:

— Советую подумать, а нужно ли это вам? — и тихо заметил, незаметно облизав кончиком языка пересохшие уголки рта: — Впрочем, ваше добросовестное отношение к службе ровным счетом ничего не изменит.


 

 

 

 

ЭПИЛОГ

 

Полтора месяца понадобилось Ханину для устранения соперников и возвращения к власти. К декабрю 1990 года им был установлен жесткий контроль над теневой экономикой Киева. На базе разрозненных группировок Ханину удалось создать мощную структуру, разделившую Киев на сферы влияния. За последующие два года Ханин трижды привлекался к уголовной ответственности. Осужден не был. Пять раз покушались на его жизнь. Чудом выскользнул из лап смерти. 7 апреля 1992 года в 7 часов 45 минут рейсом Киев — Нью-Йорк эмигрировал под чужим именем в Соединенные Штаты. Где он и что с ним теперь — неизвестно.

 

* * *

 

Неподалеку от Одесской трассы, по направлению к Василькову, 10 февраля 1991 года был найден труп высокого мужчины в сером свитере грубой вязки.

 

* * *

 

В конце 1991 года СССР рассыпался на мелкие государства. 1 декабря Украина обрела независимость.

 

* * *

 

Владимир Барановский спился. До недавнего времени работал грузчиком в промтоварном магазине недалеко от площади Льва Толстого.

 

* * *

 

Владик отправился досиживать очередной срок за изнасилование в состоянии сильного наркотического опьянения. По официальной версии, умер от туберкулеза.

 

* * *

 

Проститутка, поразительно похожая на Карину, бывшую подружку Ахмеда, была найдена в сточной канаве в пригороде Будапешта. Ввиду того, что тело изуродовали так, словно его пропустили сквозь мясорубку, окончательно установить личность не удалось.

 

* * *

 

Плешивый неожиданно для всех отошел в тень, а затем вынырнул в ином качестве, войдя в совет директоров производственно-коммерческой фирмы «Меркурий», занимающейся в основном посредническими и торгово-закупочными операциями. После закрытия фирмы и возбуждения против ее учредителей уголовных дел бежал в Израиль.

 

 

 

* * *

 

Рахит погиб в автокатастрофе.

 

* * *

 

Виктор Никифоров, известный в миру как Калина, в возрасте 28 лет был убит в Москве двумя выстрелами в затылок. Это случилось поздним вечером 14 января 1992 года в подъезде по улице Енисейской, когда он возвращался домой вместе с женой. Похоронен на Востряковском кладбище.

 

* * *

 

Империя Хани просуществовала недолго. Слишком уж многим хотелось денег, власти, признания. Тщательно продуманная структура, как карточный домик, развалилась на мелкие группировки, которыми зачастую управляли конченые выродки либо дебилы. Более-менее умные головы перекачали незаконно нажитые деньги в легальный бизнес, постепенно приобретая вполне благопристойный вид.

 

* * *

 

Полный, с обрюзгшим лицом мужчина неопределенного возраста, важно задрав голову, вышел из «мерседеса». Массивная платиновая печатка, обрамленная бриллиантами, сверкнула на безымянном пальце правой руки. Швейцары на дверях почтительно уступили дорогу. Этот человек был им знаком. Он относился к тем, кто любил повторять: «В этом городе я — хозяин». В жестких, крысиных чертах лица не так-то просто стало узнать Коротышку, торговавшего в юности нижним женским бельем.

 

 

_______________________

 

апрель — май 1992 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 




Design by XTLabs, Inc. Build a Website       © 2003 Andrew V. Kudin. All rights reserved.